Чтение онлайн

…девушка в белом платье.

Не только она, но Лихо видел лишь ее… чеканный профиль с курносым носиком и капризно выпяченной нижней губкой, которая показалась ему весьма очаровательной.

Бледный овал лица.

Брови вразлет и карие глаза, яркие, разума лишившие…

…а Бес сказал – приворот.

Противозаконно, но очень эффективно… легкая форма, чтобы интерес вызвать… вызвала… Лихо растерялся под взглядом ее. И помнится: смотрел, смотрел, неспособный насмотреться. Он и сейчас помнит кисейный туман ее наряда, флердоранж в темных волосах, локон на шее, саму эту шею беломраморную.

Помнит руку и топазовый браслет, казалось, чересчур массивный, тяжелый для хрупкого этого запястья. Помнит, как браслет почти соскальзывал с узкой ладошки, с пальцев чрезвычайно тонких… и тогда Христина вскидывала руку, и браслет падал уже к локтю, сминая кисейный рукав.

А Лихо смотрел, не находя слов, чтобы выразить восхищение…

– Она была купеческой дочерью…

– Прямо как я, – фыркнула Евдокия, локоть выставляя, точно отталкивая. – Тебя, Лихо, прямо тянет на купеческих дочерей…

– Грешен, каюсь… – Локоть он гладит, пальцами ощущая шершавую кожу. – Но не раскаиваюсь.

И от поцелуя она уворачивается.

Упрямая женщина.

Окольцованная…

– Ее отец сделал миллионы на соли… а Христина – единственная наследница.

– И вас решили свести.

– Точно, свести…

…тогда все казалось иным, солнечным, весенним. А ведь и вправду весна была, та самая, робкая, с ярким солнцем и лиловыми первоцветами, которые продавали по медню за пучок…

Весна и прогулки.

Парк.

Двуколка. Христина под кружевным зонтиком. Она бережет фарфоровую кожу, слишком нежную, чтобы прогулка длилась хоть сколько бы долго… ветер холодный. И Христина кутается в соболя.

Она молчит, и в этом молчании Лихо усматривает скрытый смысл.

Как и во взглядах.

В каждом ее движении, в самом ее существовании, так резко перевернувшем его жизнь.

…а Бес сказал, что так бывает. Приворот отступает, а душа, не желая расставаться с любовным дурманом, сама уже вспыхивает.

И он, Лихо, полыхнул.

Жил от встречи до встречи, а между ними становился нервозным, злым…

…дрался.

И это тоже естественно для приворота. Наверное, он, Бес, уже тогда понял, в чем дело, оттого и промолчал… и наверное, будь Христина иной, не стал бы вмешиваться…

Теперь легко гадать.

– Христина попросила познакомить ее с Бесом.

– И ты познакомил.

– Да, почему нет? Я не ревновал… странно, к остальным – да, даже к случайным знакомым. А к нему – нет. Это ж брат, и… я гордился, что он мой брат.

Евдокия хмыкнула, кажется, она-то гордости по поводу такого родства испытывать точно не будет.

– Я радовался, что они так легко нашли общий язык. Да, я хотел, чтобы Христина понравилась ему… и чтобы он Христине… большая дружная семья. Дурак?

– Еще какой. – Евдокия провела ладонью по спине, не то успокаивая, не то проверяя, не пробивается ли шерсть.

– Через неделю Бес прислал записку. Пригласил в гости… поговорить… я и появился… ну и увидел… их вдвоем увидел.

И теперь-то горло перехватывает от боли.

Чтобы унять ее, Лихо обнимает свою женщину, крепко, до хруста в костях, а она терпит, гладит щеки. Успокаивает.

– Поначалу думал, что с ума сойду… мне она нужна была… а Бес про приворот… про то, что эта нужность – неестественного свойства, и просто отец в очередной раз решил семейные дела за чужой счет поправить… за мой, значит… а я ему нос разбил.

– Сильно?

– Сильно.

– И полегчало?

– Если бы, – вздохнул Лихослав, губами трогая шею. – Знаешь… всем было все равно. Христина не чувствовала себя виноватой, она прямо заявила, что меня не любила и не любит и что взрослые люди всегда сумеют договориться… отец тоже так считал. Сказал, что я дурю, что более выгодной партии не найти… сестры плакали… они быстро поняли, что без Христининых денег им не видать красивого дебюта, да и вообще все сложно… братья тоже рассчитывали… быть королевским уланом в столице – дорого…

– Знаешь, – Евдокия наматывала прядь на палец, – я начинаю думать, что Себастьян – единственный относительно нормальный человек во всей твоей семейке…

– Родственников не выбирают.

– Их это не оправдывает. И ты уехал.

– Да. Я… опасался, что уступлю. Знаешь, разумом я все прекрасно понимал. Что Христина меня не любила и любить не будет, что это… приключение – у нее не первое и не последнее… что я не хочу такой жизни. Но разум – это одно, а… я физически не мог без нее. И да, я уехал. Никому ничего говорить не стал… думал, год проведу на границе, а там – как-нибудь… что-то да решилось бы.

Вот только год затянулся на десять.

И если бы не проклятие, то… как знать, хватило бы у Лихослава духу расстаться с Серыми землями? Стоит ли врать себе, что вернуться не тянет.

Тянет.

Есть сны и серое низкое небо, разодранное в клочья. Земля. Моховые поля и перекрученные изуродованные деревья, что застыли между жизнью и смертью. Волчий то ли плач, то ли зов…

– Почему-то мне кажется, – Евдокия спугнула видение, и Лихо судорожно выдохнул, – что твой отец меня не одобрит.

Скорее всего, но…

– Мне плевать на его одобрение. – Лихо зарылся носом в светлые волосы.

Запах хлеба дурманил.

Живой.

И близкий, и, наверное, если счастье есть, то оно именно такое…

– Только пожалуйста, – попросил он на ухо, – не надо больше Беса канделябром бить… он, конечно, еще тот гад, но… брат все-таки.

– Посмотрим.

Евдокия улыбалась.

И призраки отступили, не перед его силой, но… им нечего было делать в этой комнате.

Лизанька парила на крыльях любви.

Несколько мешал факт, что любовь эту приходилось скрывать ото всех, тогда как Лизаньке хотелось обратного: чтобы каждый человек в Цветочном павильоне, в Гданьске и Познаньске, да и во всем королевстве узнал, что она, Лизанька, скоро выйдет замуж!