Чтение онлайн

Сразу вслед за выступлением Никсона пресс-секретарь президента, Рон Зиглер, осторожно заметил, что президент “не воспользовался словом “предположительные” в отношении действий, вменяемых Мэнсону” [170] .

Мы обсудили создавшуюся ситуацию в кулуарах. К счастью, приставы доставили присяжных с ленча еще до того, как успела разнестись новость. Они оставались в условиях секвестра в комнате выше этажом, так что на данный момент не существовало возможности просачивания к ним новостей.

Канарек предложил считать суд недействительным. Отклонено. Вечно подозревавший неэффективность условий секвестра, он потребовал провести собеседование с каждым из присяжных — попробовать выяснить, не слышал ли кто-то из них новостей. Как выразился Аарон, “вы предлагаете размахивать заявлением Никсона, как красным флагом. Если они не слыхали об этом раньше, то обязательно услышат на собеседовании”.

Олдер отклонил требование, “не принимая окончательного решения”, с тем чтобы позднее обсуждение вопроса можно было возобновить. Он также сказал, что отдаст приставам распоряжение принять необыкновенно строгие меры предосторожности. Тем вечером окна автобуса, отвозившего присяжных в гостиницу, были наглухо заклеены: таким образом, присяжные не могли видеть вездесущих заголовков. В общей комнате отдыха в “ Амбассадоре” был установлен телевизор; обычно присяжные могли смотреть любую программу по выбору, кроме выпусков новостей, — но каналы переключал пристав. Этим вечером экран телевизора так и остался темным. Судебным приказом запрещалось приносить в зал суда газеты — и адвокаты получили от Олдера особые инструкции относительно того, чтобы никаких газет не было на столах для совещания защиты с подсудимыми, где их случайно могли увидеть присяжные.

Когда мы вернулись в зал суда, на губах Мэнсона блуждала довольная улыбка, продержавшаяся там всю вторую половину дня. Обыкновенные преступники не удостаиваются знаков внимания от самого президента Соединенных Штатов. Чарли купался в лучах славы.

Присяжные вошли в зал заседаний, и Дэйи Шинь, адвокат Сьюзен Аткинс, начал свою часть перекрестного допроса Линды.

Очевидно, намереваясь показать, что я давал Линде нужную мне “накачку”, он спросил: “Помните ли вы, что мистер Буглиози говорил вам во время вашей первой встречи?”

О.: “В общем, он всегда подчеркивал, что я должна рассказать всю правду”.

В.: “Я сейчас не о правде говорю”.

Как будто что-то еще должно иметь значение!

В.: “Говорил ли вам когда-либо мистер Буглиози, что какие-то из ваших показаний неверны или что какие-то из ответов — нелогичны, не вписываются в общую картину?”

О.: “Нет, это я рассказывала; он никогда ничего мне не говорил”.

В.: “То обстоятельство, что вы были беременны, — не стало ли оно причиной тому, что вы остались снаружи [усадьбы Тейт], вместо того чтобы войти внутрь с остальными и принять участие?"

О.: “Беременная или нет, я все равно никого не смогу убить”.

Шинь сдался уже через полтора часа. Показания Линды остались незыблемы.

Канарек тяжело подошел к свидетельскому месту, медленно шаркая ногами по полу. Манеры его были обманчивы. Все время, пока Канарек занимался перекрестным допросом, я ни на минуту не должен был расслабляться: в любой момент он мог пробурчать что-то, требующее немедленного протеста. Предугадать ход его мыслей было невозможно: Канарек внезапно перескакивал с одного предмета на другой безо всякой связи между ними. Многие из его вопросов оказывались столь сложны, что он терял мысль в процессе — и стенографистке приходилось зачитывать ему начало его собственной реплики.

Слушать его было изматывающе трудно. Тем не менее ничего нельзя было пропустить, поскольку (в отличие от двух адвокатов, выходивших перед ним) время от времени Канарек одерживал мелкие победы. Так, например, он заставил Линду признаться: вернувшись в Калифорнию за Таней, она сказала социальному работнику, что покинула штат 6 или 7 августа; если это правда, тогда Линда уехала еще до убийств Тейт — Лабианка. Что означало: Линда сфабриковала всю свою историю убийств, все показания от начала и до конца. Если Касабьян солгала, чтобы вернуть себе ребенка, намекал Канарек, тогда она с тем же успехом может лгать и этому Суду, стремясь обрести свободу.

Но по большому счету он говорил несвязно и монотонно, вечно повторялся, утомляя как присяжных, так и свидетеля. Многие репортеры еще в самом начале процесса “сбросили Канарека со счетов”. Имея возможность выбора среди защитников, они предпочитали цитировать Фитцджеральда, чьи вопросы были гораздо лучше сформулированы. Но именно Канарек, невзирая на свое путаное многословие, набирал одно очко за другим.

Он начинал также “цеплять” Линду. В конце дня — уже шестого дня ее присутствия в суде — она выглядела слегка уставшей, а ее ответы были куда менее ясны. Никто не предполагал, сколько еще дней это может продлиться, поскольку Канарек, в отличие от остальных адвокатов, старательно избегал отвечать на вопросы Олдера о приблизительной продолжительности его перекрестного допроса.

По дороге домой в тот вечер я вновь испытал облегчение оттого, что присяжные были подвержены секвестру. Каждый газетный киоск пестрел аршинными заголовками. Радиоприемник в машине поминутно разражался экстренными новостными включениями. Хьюз: “Я виновен в том, что проявил неуважение к Суду, публично произнеся грязное словечко, но Никсон проявил неуважение ко всему миру, и эту вину так просто не загладить”. Фитцджеральд: “Просто руки опускаются, когда самая могущественная в мире персона выступает против тебя”. Самой повторяемой цитатой были слова Мэнсона, передавшего заявление для прессы через одного из адвокатов защиты. Насмехаясь над замечанием Никсона, Мэнсон проявил несвойственные ему краткость и точность: “Этого человека обвиняют в гибели тысяч и тысяч во Вьетнаме — и он еще имеет смелость утверждать, что я виноват в восьми убийствах!”

В кулуарах на следующий день Канарек обвинил президента в участии в заговоре. “Окружной прокурор Лос-Анджелеса выставляет свою кандидатуру на пост генерального прокурора Калифорнии. Я говорю, хоть и не могу доказать этого, что Эвелл Янгер и президент состоят в сговоре”.

Если это действительно так, заявил Канарек, то “этот человек не должен оставаться президентом Соединенных Штатов”.

Судья: “Решать это будут в другом месте, мистер Канарек. Давайте придерживаться наших собственных дел… Я удовлетворен тем, что никто из присяжных не имел доступа к любым высказываниям со стороны прессы… и не вижу причины предпринимать сегодня какие-то дополнительные действия".

Канарек возобновил перекрестный допрос. Во время прямого допроса Линда показала, что в своей жизни она примерно пятьдесят раз “ловила кайф от ЛСД”. Теперь Канарек попросил ее описать свои ощущения от “кайфа номер 23”.

Буглиози: “Я протестую. Этот вопрос смешон, Ваша честь”.

В правоведческих книгах не упоминается подобное обоснование протеста, но, по-моему, напрасно. Очевидно, судья Олдер придерживался того же мнения, поскольку удовлетворил протест. Как и другие мои протесты, когда я обосновывал их “бесконечным повторением" или "бессмысленностью" вопроса.

Сразу по возвращении в зал суда после полуденного перерыва Мэнсон внезапно вскочил с места и, обернувшись к сидевшим отдельно присяжным, развернул перед ними первую страницу “Лос-Анджелес таймс”.

Пристав немедленно вырвал у него газету, но Мэнсон успел продемонстрировать гигантский черный заголовок:

Олдер распорядился вывести присяжных. Затем он пожелал узнать, кто именно из адвокатов, вопреки ясному приказу, пронес газету в зал суда. Некоторые отрицали свою причастность, но никто не захотел сознаться.