Чтение онлайн

Сомнений не осталось: присяжным предстояло заново пройти процедуру voir dire.Каждый из них входил к судье отдельно и, принеся присягу, отвечал на вопросы. Из двенадцати присяжных и шести запасных одиннадцать видели заголовок целиком; двое успели различить лишь слова “Мэнсон виновен”; четверо видели одну только газету с фамилией “Мэнсон” на первой странице; и один, мистер Замора, не видел вообще ничего: “Как раз в это время я посмотрел на часы”.

Каждого также опросили относительно их реакции на увиденное. Миссис Маккензи: “Ну, моей первой мыслью было: “Это же просто смешно”. Мистер Макбрайд: “Я считаю, что, если президент действительно сказал такое, это настоящая глупость с его стороны”. Мисс Месмер: “Я никому не позволяю принимать решения вместо меня”. Мистер Даут: “Начнем с того, что я не голосовал за Никсона”.

После напряженного собеседования все восемнадцать заявили под присягой, что заголовок не произвел на них решительно никакого влияния и что в дальнейшем они будут руководствоваться исключительно доказательствами, представленными в суде.

Зная кое-что о психологии присяжных, я склонялся к тому, чтобы поверить им — по одной простой причине. Присяжные считают себя привилегированными участниками процесса. День за днем они принимают участие в судебной драме, разворачивающейся перед ними. Они выслушивают показания свидетелей. Они — и только они! — решают, что имеет значение, а что нет. Они склонны воспринимать себя как экспертов; те же, кто остались по ту сторону дверей зала заседаний, воспринимаются ими как любители. Присяжный Дау-сон выразил эту мысль по-своему: сам он выслушал каждое слово показаний; Никсон же не слышал ничего; “Мне не кажется, что мистер Никсон может хоть что-тознать об этом деле”.

Мое общее ощущение было таково, что присяжным не пришлась по нраву предпринятая президентом попытка узурпировать их собственнуюроль. Вполне вероятно, что виденный ими заголовок даже помог Мэнсону, заставив присяжных решить, что они проведут разбирательство с максимальной непредвзятостью по отношению к этому подсудимому и, в отличие от президента, предоставят ему все возможные лазейки для спасения.

По всей стране аналитики выражали мнение, что в случае осуждения Мэнсона его виновность будет поставлена под сомнение в апелляции, которая постарается извлечь все возможное из реплики Никсона. Напротив, поскольку именно Мэнсон привлек внимание присяжных к заголовку, им была совершена “умышленная ошибка”, и это попросту означает, что подсудимый не сможет получить выгоды из промаха, допущенного им самим.

Один аспект этой истории все же немного обеспокоил меня. То была лишь мелкая шероховатость, которая тем не менее внушала опасения. Заголовок объявлял, что виновен Мэнсон — а отнюдь не девушки, — и, стало быть, предположительная вина Мэнсона могла оказаться “размазана” и по его подельницам. Я решил, что именно такая точка зрения прозвучит на рассмотрении апелляции, но на ее основе нельзя будет потребовать нового суда. На каждом слушании происходят те или иные ошибки, но лишь ничтожное их количество позволяет апелляционным судам выносить постановление о начале нового процесса. Это могло произойти и в нашем случае, если бы Олдер не провел voir direприсяжных и не получил бы от каждого из них данного под присягой заявления о том, что инцидент никак не повлиял на их беспристрастность.

Да и трое подсудимых девушек едва ли помогли сами себе, когда на следующий день, встав перед судьей, продекламировали в хорошо отрепетированный унисон: “Ваша честь, если президент говорит, что мы виновны, зачем продолжать суд?”

Олдер не сдался в поиске виновника происшествия. Теперь Дэйи Шинь сознался, что перед самым возобновлением слушания он подошел к шкафу, куда пристав сложил все конфискованные газеты, и, выбрав несколько, отнес их к столу для совещаний защиты с подсудимыми. Он собирался почитать спортивные разделы, признался Шинь, и не подозревал, что к ним также прикреплены первые полосы.

Объявив, что Шинь нанес Суду прямое оскорбление, Олдер приговорил его к трем ночам заключения в окружной тюрьме с момента окончания текущего заседания. Мы уже миновали стадию вежливых предупреждений. Шинь попросил предоставить ему час на то, чтобы отогнать машину на стоянку и взять зубную щетку, но Олдер отклонил просьбу, оставив Шиня под арестом.

На следующее утро Шинь попросил назначить отсрочку очередного заседания. Оказавшись в неудобной постели в еще более неудобном помещении, Шинь не сумел выспаться прошлой ночью и полагал, что не может защищать свою клиентку с должной эффективностью.

И это далеко не все его проблемы, признал Шинь. “У меня начались семейные недоразумения, Ваша честь. Моя жена думает, что я провожу ночь у какой-то другой женщины. Она не читает по-английски. Теперь даже моя собака не захочет разговаривать со мной”.

Отказавшись комментировать жалобы Шиня на неустроенность быта, Олдер посоветовал ему вздремнуть во время полуденного перерыва в заседании. Просьба отклонена.

Ирвинг Канарек продержал Линду на свидетельском месте семь дней.То был перекрестныйдопрос в буквальном смысле этого слова: он должен был перечеркнутьвпечатление, оставленное Линдой. Вот один только пример: “Миссис Касабьян, не был ли целью вашего появления на ранчо Спана поиск новых мужчин — тех, с которыми вы прежде не имели физических отношений?”

В отличие от Фитцджеральда и Шиня Канарек изучал показания Линды о событиях тех двух ночей словно бы под микроскопом. Защита усматривала в подобной тактике одну лишь проблему — некоторые из наиболее разрушительных показаний Линда повторяла по два, по три, даже большее количество раз. Но Канарек просто не мог, заработав очко, перейти к следующему эпизоду. Часто он так долго задерживался на какой-то детали, что сводил на нет собственную победу. Так, Линда показала, что в ночь убийств на Сиэло-драйв ее сознание было ясным. Она показала также, что, став свидетелем того, как Текс застрелил Парента, впала в состояние шока. Канарек не остановился на выявлении явного противоречия, но поинтересовался, когда именно окончилось это состояние шока.

О.: “Я не знаю, когда оно кончилось. Я не знаю, кончилось ли оно вообще”.

В.: “Ваше сознание было абсолютно ясным, не так ли?”

О.: "Да".

В.: “Вы не находились под воздействием какого-либо наркотика, это правда?”

О.: “Не находилась”.

В.: “Итак, ничто тогда не оказывало на вас влияния?”

О.: “Я находилась под влиянием Чарли”.

Линда по-прежнему быстро отвечала на вопросы, но становилось все более очевидным, что Канарек вконец измотал ее.

7 августа мы потеряли одного присяжного и одного свидетеля.

Присяжный по имени Уолтер Витцелио покинул свой пост, сославшись на состояние здоровья себя самого и своей супруги. Бывшего охранника сменил по жребию один из запасных присяжных — Ларри Шили, инженер-кабельщик по профессии.

В тот же день мне стало известно о смерти Рэнди Старра, наступившей в муниципальной больнице для ветеранов от “невыявленного заболевания”.

Бывший работник с ранчо Спана, подрабатывавший время от времени постановщиком трюков на киносъемках, готовился опознать “веревку Тейт — Себринга” как идентичную той, которую использовал Чарльз Мэнсон. Что еще важнее, Рэнди отдал Мэнсону свой револьвер 22-го калибра, и эти показания должны были буквально вложить оружие в руки Мэнсона.

У меня имелись и другие свидетели, готовые дать показания по этим ключевым моментам, но внезапная болезнь Рэнди, разумеется, не могла меня не обеспокоить. Узнав, что вскрытия тела Старра не проводилось, я распорядился провести его. Как выяснилось, Старр умер от естественной причины; точнее — от ушной инфекции.

Канарек: “Миссис Касабьян, я хочу показать вам эту фотографию”.

О.: “О боже!"Линда быстро отвернулась. В руках Канарека было цветное фото очевидно беременной и очевидно мертвой Шарон Тейт.