Чтение онлайн

?? ??

Перевод Я. Берлина

?? ??

?? ??

?? ??

Читая новеллу Рэя Брэдбери «Наказание без вины» («Pnishment Without Crimе»), задаешь себе один вопрос за другим. Что хотел сказать писатель? В самом заголовке заключен как бы двойной смысл. Наказана кукла и наказан человек, ее наказавший. Кукла, естественно, ни в чем не виновата. Человек — по крайней мере формально — тоже не виноват. Или все же виноват?

В этом заголовке можно усмотреть намек на Достоевского, однако первые страницы рассказа заставляют вспомнить не Раскольникова, а нечто другое — мальчика для битья у Марка Твена или даже совсем не выдуманную японскую куклу, изображающую мастера. Стоит этот «мастер» где-нибудь на видном месте, у входа в цех, и каждый рабочий, которого обидел настоящий мастер, может подойти к манекену и отвести душу, избив его всласть дубиной. Кукла-громоотвод! Блестящая идея.

Но зачем же тогда понадобилось Брэдбери превращать дубинку в пистолет, зачем он заменил поролоновую куклу для битья живой куклой для убийства? Уж не хотят ли нас в самом деле убедить, что мы должны отвечать за судьбу того, что мы создаем, именно потому, что создания наши стали слишком походить на живую, естественную действительность?

Человек растерянно следит за тем, как растут не по дням, а по часам детища его разума, творения его рук. Технические игрушки, всякие ковры-самолеты и скатерти-самобранки, перестали забавлять. Дитя выросло, и вместе с ним чудовищно повзрослели его куклы. Никогда еще человеческая мысль — мысль ученого, инженера, изобретателя — не была столь могущественной. Мы слышим вокруг — весомой ценностью становятся патенты, лицензии, всяческие «know how». Мы слышим — великой преобразующей силой стала наука. Мысль стремительно обрастает плотью — она может стать панацеей, может стать и нейтронной бомбой. Если человек творит по своему образу и подобию бога, то ведь можно смастерить и дьявола.

Конечно, художественное произведение — не ученый трактат. Оно допускает множество толкований, и у разных людей может возбудить самые разные вопросы. Например, о нормах этики в общении разума с его искусственным подобием. И уж тогда не уйти от главной проблемы — о границах ответственности человека: вряд ли рукотворный разум заставит себя ждать бесконечно, раз уже создан искусственный ген.

?? ??

?? ??

Роберт Шекли

Доктор Вампир и его друзья

?? ??

Думается, здесь я безопасности. Живу теперь в небольшой квартире северо-восточнее Сокало, в одном из самых старых кварталов Мехико-сити. Как всякого иностранца, меня вначале поразило, до чего страна эта на первый взгляд напоминает Испанию, а на самом деле совсем другая. В Мадриде улицы — лабиринт, который затягивает тебя все глубже, к потаенной сердцевине, тщательно оберегающей свои скучные секреты. Привычка скрывать обыденное, несомненно, унаследована от мавров. А вот улицы Мехико — это лабиринт наизнанку, они ведут вовне, к горам, на простор, к откровениям, которые, однако же, навсегда остаются неуловимыми. Мехико словно бы ничего не скрывает, но все в нем непостижимо. Так повелось у индейцев в прошлом, так остается и ныне, самозащита их — в кажущейся открытости; так защищена прозрачностью актиния, морской анемон.

На мой взгляд, это способ очень тонкий, он применим везде и всюду. Я перенимаю мудрость, рожденную в Теночтитлане или Тлакскале; я ничего не прячу — и таким образом ухитряюсь все утаить.

?? ??

?? ??

Как часто я завидовал воришке, которому только и надо прятать украденные крохи. Иные из нас не столь удачливы, наши секреты не засунешь ни в карман, ни в чулан, — их не уместишь даже в гостиной и не закопаешь на задворках. Жилю де Ресу понадобилось собственное тайное кладбище чуть поменьше Пер-Лашез. Мои потребности скромнее; впрочем, не намного.

?? ??

?? ??

Я человек не слишком общительный. Моя мечта — домик где-нибудь в глуши, на голых склонах Ихтаксихуатля, где на многие мили кругом не сыщешь людского жилья. Но поселиться в таком месте было бы чистейшим безумием. Полиция рассуждает просто: раз ты держишься особняком, значит, у тебя есть что скрывать; вывод далеко не новый, но почти безошибочный. Ох уж эта мексиканская полиция, как она учтива и как безжалостна! Как недоверчиво смотрит на всякого иностранца и как при этом права! Она бы тут же нашла предлог обыскать мое уединенное жилище и, конечно, истина сразу вышла бы наружу… Было бы о чем три дня трубить газетам.

Всего этого я избежал, по крайней мере на время, выбрав для себя мое теперешнее жилище. Даже Гарсия, самый рьяный полицейский во всей округе, не в силах себе представить, что я проделываю в этой тесной, доступной всем взорам квартирке. ТАЙНЫЕ НЕЧЕСТИВЫЕ, ЧУДОВИЩНЫЕ ОПЫТЫ. Так гласит молва.

Входная дверь у меня обычно приотворена. Когда лавочники доставляют мне провизию, я предлагаю им войти. Они никогда не пользуются приглашением, скромность и ненавязчивость у них в крови. Но на всякий случай я всегда их приглашаю.

У меня три комнаты, небольшая анфилада. Вход через кухню. За нею кабинет, дальше спальня. Ни в одной комнате я не затворяю плотно дверь. Быть может, стараясь всем доказать, как открыто я живу, я немного пересаливаю. Ведь если кто-нибудь пройдет до самой спальни, распахнет дверь настежь и заглянет внутрь, мне, наверно, придется покончить с собой.

Пока еще никто из моих посетителей не заглядывал дальше кухни. Должно быть, они меня боятся.

А почему бы и нет? Я и сам себя боюсь.

?? ??

Моя работа навязывает мне очень неудобный образ жизни. Завтракать, обедать и ужинать приходится дома. Стряпаю я прескверно, в самом дрянном ресторанчике по соседству кормят лучше. Даже всякая пережаренная дрянь, которой торгуют на улицах с лотков, и та вкуснее несъедобной бурды, какую я себе готовлю.

И, что еще хуже, приходится изобретать нелепейшие объяснения: почему я всегда ем дома? Доктор запретил мне все острое, говорю я соседям, мне нельзя никаких пряностей и приправ — ни перца, ни томатного соуса, ни соли… Отчего так? Всему виной редкостная болезнь печени. Где я ее подхватил? Да вот, много лет назад в Джакарте поел несвежего мяса…

Вам покажется, что наговорить такое не трудно. А мне не так-то легко упомнить все подробности. Всякий враль вынужден строить свою жизнь по законам ненавистного, противоестественного постоянства. Играешь свою роль, и она становится твоим мученьем и карой.

Соседи с легкостью приняли мои корявые объяснения. Тут есть некоторая несообразность? Что ж, в жизни всегда так бывает, полагают они, считая себя непогрешимыми судьями и знатоками истины; а на самом деле они судят обо всем, основываясь только на правдоподобии.