Чтение онлайн

У Кроки в подвале отогревались и отпаивались чаем с неизменным вареньем Володя Поня, Миша Мигель (или Майкл) с Коломенской (со своим молчаливым приятелем почти близнецом Тони) и с красивой Светой с очень большими глазами и круглым лицом (она постоянно ходила в шляпке-панамке по типу наших солдатских из Среднеазиатского военного округа), Машка с Володей Ромашкой, высокая герла нехипповой внешности, но страшно тусовая, Лена Кэт, гитарист Сережа Хонки (Щелкунчик), Пал Палыч и Леша Пахом из Крокиного худучилища и их преподаватель по фамилии Сальпетр, милейший Милорд с полиомиелитными ногами, высокомерный и неразговорчивый скрипач Серж Паганель, Маги Габарра из Пскова, легкомысленная, но себе на уме Джуди, шумная большая Гелла и непредсказуемая эталонная хиппица Света Шапокляк… в общем, почти все, как мне кажется, из активной тусовки начала – середины 80-х и бездна «сочувствующих».

Этот подвальчик был одним из немногих гостеприимных и безопасных мест тусовки, хотя и находился далеко от центра, на какой-то там Парковой в Измайлове. Настоящее подполье и при этом в некотором роде светский салон, где было много музыки, смеха, стихов, картин, книг, умных разговоров, чая с вареньем (которое я несколько раз доставлял через всегда открытое маленькое окошечко для этих детей подземелья), иногда вино или травка, но никогда не было ширялова. Любителей понапускать важности и таинственности хватало, они привносили свой шарм в общество, но было не так скованно, как в театре Зальцмана. То кто-нибудь Шамбалой [5] и Гурджиевым заморочит нам голову, то, наоборот, сказками про оптинских или загорских старцев-мухоморцев, то сказочками из жизни поэтов Серебряного века, то слухами про западных хиппи. Сальпетр, небольшой, кругленький, лысоватый блондин с профессорской бородкой, в костюме, считался большим знатоком китайского и японского акварельных набросков, а также тантрической йоги, которая была, конечно же, на порядок круче, чем модная тогда обычная йога.

Кстати, о моде тогда на такие вещи, которые предшествовали Джуне, Кашпировскому и прочим прорицателям и лекарям. Все это было подпольно в буквальном смысле. Все эти любители йоги, карате, культуризма, иглоукалывания и только входившего в силу джиу-джитсу проводили свои занятия в буквальном смысле под полом, в таких же подвалах, под вывесками кружков гимнастики и дыхательных упражнений или без них. КГБ одно время их гонял, а потом, видимо, и сам увлекся. Вся литература по этим направлениям магии, позам лотоса с придыханием и силовым единоборствам была в виде ксероксов, продавалась маленькими книжечками рублей по пять и со страшными предосторожностями. При этом, естественно, все ксероксы были на строгом учете в КГБ, поэтому многие подозревали, что печатают и распространяют их сами гэбэшники, прибавляя себе к зарплате больше, чем некоторые цеховики [6] …

Кстати, еще о Кроке. Был он один из самых мощных «врубщиков» в Систему и, легко знакомясь где угодно, делал из молодых людей тусовщиков и романтиков. Из тех, что я помню, с десяток-другой советских комсомольцев забыли и про комсомол, и про светлое коммунистическое будущее и начали просто жить светлым настоящим… Иногда и в коммунах, антикоммунистических по сути.

Чуть позже, когда я уже знал много народа в Системе и много со всеми общался, я стал думать, какое бы прозвище взять себе. Романтическая атмосфера предполагала романтическое и неординарное самоназвание. Помню, как, спускаясь по лестнице на станции метро «Беляево» встречать какую-то компанию, где были девушки, которые были мне не совсем безразличны, я решил стать Прекрасным Принцем, сокращенно P. Prince. Меня к этому подталкивал также Крока, который сам мне ничего придумать, однако, не мог. Он также оказался в той компании на станции. Я ему сообщил о своем новом прозвании, а он торжественно и громко провозгласил, кто я теперь есть. Нужно сказать, что никакой иерархии в Системе не было, и мое самопровозглашение хоть Червяком, хоть Повелителем Вселенной не предполагало никакого статусного положения. В Системе были Герцог, пара или тройка Князей и Графов, Князек, какие-то, кажется, Маркизы и еще некоторые самотитулованные особы, типа Лорда, но, так же как Моцарт и Кошка, никто из нас не мнил себя ни владетельной особой, ни гениальным композитором, ни кем-то, кто должен бегать за всамделишными мышами и вести себя с соответствующими претензиями. Просто, как часто и в школах, скучно было называться именем и фамилией, какими-нибудь Петями Сидоровыми и Машами Горюновыми… И надо сказать, что и на Западе люди творческие часто брали псевдонимы, как Леди Гага, Дэвид Боуи или тот же Принц, о существовании которого я несколько лет спустя своего самоназвания с раздражением узнал. В Системе никто никогда не обсуждал, хорошо или плохо называться таким-то или другим прозвищем, что оно значит и почему так, а не иначе. Все с готовностью принимали и с легкостью называли друг друга именно так, не имея никаких комплексов по этому поводу. При этом клички иногда прилипали, как и в обычной жизни, от посторонних людей, то есть были не только самоназвания. Кто-то кого-то называл каким-нибудь словом, и так и шло дальше, если человек не сильно сопротивлялся.

Влад Маугли

Славик Волшебник

Кто-то назывался по именам героев любимых литературных произведений, как Бегемот, Гелла, Алиса, Мастер, Сталкер (аж минимум три разных было), Паганель (пара была), Гулливер (тоже два разных), Багира, Маугли (тоже не один), Скво (двое), или сказочных персонажей – Леший, Берендей, Шапокляк, Дюймовочка, Пудель, Артымон, Шерхан, Кащей или просто по внешнему сходству – Поня, Диоген, или еще школьными кличками, которые иногда были производными от фамилий, а иногда нет, – Бравер(ман), Федор(ов) и т. д. Но чаще всего брались слова, никак с этим всем не связанные: Пессимист (по складу характера), Крис, Шуруп, Света Конфета, Скиппи (две или три герлы с одинаковым прозвищем), Алиса Черная, Алиса Белая, Гриф, Индеец, Малыш и пр. Впрочем, была масса народа, которая называлась запросто своими именем и фамилией, как Антон Маркелов, Андрей Дубровский, Саша Иванов, Макс Левин, Андрей Грачевский или Витя Рябышев.

Саша Диоген. 1987. Мой рисунок

Боб Шамбала (Волчек). Мой портрет

Андрей Грачевский. 1985. Мой портрет

Часть народа имела клички по месту происхождения или жительства: Силламяевский, Питерская, Кемеровский, Львовский, Чебоксарский, Фрязинский и т. д. Были и оригинальные названия: Мафи, Таблетка, Шкипер, Одуванчик, Солнышко, Генерал, Воробей, Волшебник, Чубчик, Сироп, Втататита. Большинство любило заморские имена – Джон, Ганс, Стив, Тони, Долли, Фил, Патрик, Энди, Лонг и прочие. Еще называли по их качествам, профессиям и склонностям: Художник, Поэт, Крэзи, Трехногий, Милый, Дзен-Баптист. Были и специфические: Рекламист, Диверсант, Террорист (недавно умер) и все Юры, кажется… Экзотические – Вечная Память, например, Приква и Мама Кошек. И стремные, как Мент, к тому же Рижский. Один приятель Леши Фашиста (Соболева) назвался по названию альбома «Пинк Флойд» – Ума Гума.

В это время хайр у меня какой-никакой отрос, и я мог уже надевать хайратник и в доказательство своей принадлежности к новому клану нацепил какие-то советские пацифистские значки, которые продавались во всех газетных киосках по 10–15 копеек и совершенно не пользовались у обычных граждан популярностью. Еще парочку нарисовал сам и вставил под круглое оргстекло, вытащив оттуда кадр из «Ну, погоди!».

Рижский Мент (в форме) с Шапокляк на Гауе

Мое первое хипповое путешествие, поездка в Ригу летом 1984-го, была не стопом, а впиской в фирменный поезд, где мне пришлось охмурить молодую латышскую практикантку-проводницу, в результате чего Сольми выспался в вагоне, а я не спал всю ночь в ее купе, так что таскался потом, как плеть, по утреннему городу. Но восторг раннего солнечного утра в почти загранице с островерхими крышами все же подбодрил на первые два часа. Первую ночь мы провели вовсе не на вписке у тех герлов, что звали нас в Москве, а на лавочке в парке у Милды [7] , у рукотворного ручья. Разбудили нас лучи фонариков в глаза. Но, к нашему неимоверному удивлению, менты удалились после проверки документов, всего лишь осведомившись, что мы тут делаем. Видимо, сыграли роль этюдники при нас. Заезжали в последующие дни на Гаую (у станции Лиласте) – ежегодное палаточное становище хиппарей в прибрежном сосновом лесу. Оно было основано в не тронутом туризмом месте рижанином Мишей Бомбиным (тоже покойным уже, одним из столпов Системы), где совершенно русалочьего, модельного вида герлы расчесывали волосы до пояса своим худющим приятелям, купались в красных водах озера и морозили ноги в воде совершенно безлюдного залива.

Лагерь на Гауе. 1984

Гауя. Игорь Осокин, Юра из рижского «Пилигрима», спиной Синоптик и Александр Пушкин минский. Сидят Цеппелин львовский и Юра Плант симферопольский. 1984

Миша всегда покровительствовал этому месту, сопротивлялся законным и не очень разгонам этого лагеря и тогда, когда был просто хиппи, и когда внештатником каких-то западных «голосов», и тем более когда был выбран депутатом в сейм независимой Латвии. Лагерь хиппи произвел на меня сильное впечатление.

Тут никто не прятал волосы под одежду или шапку, здесь не стеснялись своей наготы, здесь спокойно наслаждались дикой природой и не выгоняли незнакомцев. Такое было мое главное ощущение от этого первого визита сюда, оно закрепилось в виде идеала на несколько лет, пока я не столкнулся с совершенно противоположными явлениями и отношением на том же месте уже у следующего поколения вроде бы тоже хиппи…

На следующий день после найта на лавках в парке, через перекрестные созвоны удалось найти-таки тех герл, которые нас звали в Ригу. Одна из них жила около церкви Св. Екатерины, где мы провели несколько ночей, по утрам светски беседуя с ее родителями. Днем мы гуляли по Риге, любуясь старой архитектурой и рисуя ее, ездили в Юрмалу купаться, сидели на Домской площади в обществе других хиппи. Можно было бы сказать, что романтика выплескивалась из берегов, если бы не то обстоятельство, что я не ощущал внимания от попадавшихся герл. Сейчас вспоминаю по дневниковым записям, что девочки, хоть и с показной крутостью, были совсем юные, лет по 16–17, кажется, так что это объяснялось их возрастом, который был у них самый сумбурный, особенно учитывая ту степень свободы, которую они получили от родителей… Мы с Сольми рисовали переулки и торчащие шпили, как и все, в самой старой части латвийской столицы. Но восхищались архитектурной вычурностью и в то же время основательностью и лаконизмом многоэтажных домов в стиле модерн. Целая улица волшебства, правда, они его называли на немецкий манер югендстилем.

Домой я ехал своим первым стопом в Москву через Питер с Сэмом, питерским торчком, с которым мы познакомились в Риге. Этот Сэм был довольно самовлюбленным и нагловатым типом, но в минуты вдохновения на трассе пел «Синюю птицу» «Машины времени». Я бы сказал, что Макар ему в исполнении именно этой песни мог бы позавидовать.

От одного его восторженного пения мы согревались на холодном балтийском утреннем ветру. Да, я был с этюдником, и в принципе он должен был помогать автостопу и избавлять от лишних вопросов. Ну, художники и художники, они вечно волосатые, бедные, при этом уважаемые чудаки общества, но под утро машин просто не было, и нам пришлось ежиться на лавке у пустынной трассы, а потом для согрева идти вдоль нее пару километров. В Питере Сэм меня вписал к одному сильно волосатому киномеханику из кинотеатра «Колизей». Флэт был в буквальном смысле в центре коммуналки, даже посреди коридора, то есть это была комната, отделенная со всех сторон фанерными щитами от общего пространства коридора, в котором тем не менее оставили проходы с боков этой комнаты куда-то дальше в бесконечность двадцатикомнатной коммунальной квартиры. И дом был прямо в двух шагах от «Колизея», тут же, за углом Невского. С утра шли в «Сайгон» и «Гастрит», гуляли по городу, ходили на Казань (площадь перед Казанским собором), где сидело несколько человек волосатиков. Пробыли там пару дней и рванули в Москву.