Чтение онлайн

Немного позже неделю пожил у меня Сольми и очень красиво расписал мне стенку на кухне, с моим портретом (потом варварски мною закрашенную из-за желания разменять квартиру с родителями).

В целом тусовка налаживалась, порой даже слишком. Помню, что, выйдя с кухни помыться минут на пятнадцать и возвратившись обратно, я был поражен тем, что за столом сидел другой пипл, причем я никого не знал, и так увлеченно беседовали, не замечая меня, как будто они тут очень давно, а я просто сосед какой-нибудь зашел на огонек…

Была пара ночей, когда у меня оставались Пахом с Пал Палычем, и мы горланили народные песни, сверяясь с песенниками, но изменив мелодии на рок-н-ролльный или блюзовый манер, стучали и гремели всем что ни попадя, и я удивляюсь до сих пор, как соседи снизу не вызвали наряд милиции.

Где-то в то же время от рязанской тусовки мне перепала очень небольшого росточка, но отлично сложенная подружка, Люба. Мы с ней проходили в метро на один пятак, так как она висела у меня на шее и обнимала ногами, как ребенок в «кенгуру» (которые, к слову, тогда еще не существовали в нашем быту, первое такое нам прислала из Америки Нина Коваленко, кажется). Не весила ничего. Но ревнивая была до обмороков. Раз меня предупредила уже после разрыва надоевших мне отношений, что за мной ночью должны прийти. Папаня у нее в органах служил. Я тогда смотался ночевать за две остановки к Жене Беляевской, хотя она жила уже в Теплом Стане с папой.

Началось с Любой все с игры в подушки, которые затеяла шумнейшая киевская пятнадцатилетняя Инга, кровь с молоком; ей по развитым формам и напористости никто не давал ее возраста. Непонятно было, как эту расфенькованную герлу отпустили и не хватились родители, так как она месяцами ездила по всей стране и зависала у кого попало. Но на ее призывно торчащую могучую грудь никто не смел реагировать, так как возраст был все же малолетний и загреметь при ее обидчивости и скандальности можно было основательно. Как у меня Инга с Любашей оказались (возможно, отбились от какой-то компании, которая уехала, а их забыла), я не помню. Впрочем, то же можно сказать про многих, кто у меня зависал тогда…

Света Каганова. Мой рисунок

В общем, в свое стройуправление я почти перестал ходить, наведывался только от силы раз в неделю по привычке. Режима там никакого не было, в отличие от завода, да и самой работы тоже, но замначальника Неклюдов все равно меня страшно материл каждый раз при встрече, при этом регулярно выписывая полную зарплату. В цехе обязаны были платить другую часть зарплаты, не имея понятия, где и чем я реально занимаюсь. Так что я был на тот момент вполне состоятельным человеком с зарплатой (ни за что) в 250 рублей. Эта зарплата должна была стать решающим фактором для принятия меня в женихи родителями жгучей красавицы Светы Кагановой из Московского финансового института, портрет которой мы рисовали у Клары Голицыной под присмотром грозного живого орла на балконе. Мы – это сама Клара, я с Квакером (Гошей Острецовым, знаменитым одноклассником ныне не менее знаменитого немецкого писателя Владимира Каминера), Сашей Чижовым (милейшим поэтом и почеркушечным таким тоже милым художником) и еще одним большим добродушным человеком с волнистым светлым хайром, но совершенно несистемным, Андреем Рачиновым. Художники они все были так себе, впрочем, хороший портрет девушки с опущенными глазами и густейшими черными волосами было действительно нарисовать непросто. Происходило позирование в Клариной однушке на Юго-Западной. Клара так и сказала: «Я тебе, Виталий, красавицу приведу рисоваться». Когда закончили портрет, мы переместились все с моделью на кухню, и там у меня прорвалось красноречие, и я, стараясь понравиться Свете, стал рассказывать всякие свои приключения, особенно про поездку на теплоходе по Черному морю, знакомство с интересными людьми и особенно с бывшими фрейлинами императрицы в Севастополе. Я поехал ее провожать, и после этого мы стали с ней встречаться, но я все испортил… Женихом я так и не стал и опять воспарил в свободный полет, как птица, вырвавшаяся из подготовленных силков. Если бы попался тогда в клетку, ничего бы из того, что случилось со мной впоследствии, не произошло и повода писать эту забавную книжицу не было…

В мае меня замучила совесть, и я решил расписать в помещении стройуправления задник актового зала фреской с какой-нибудь строительной тематикой, чтобы как-то компенсировать свое безделье. Опыта фресковой живописи у меня не было, но я смело взялся за роспись по принципу «и так сойдет». Взял за основу незамысловатую картину стройки из журнала «Художник» с кранами, несколькими рабочими в касках, строительной техникой и уходящей перспективой с какими-то строениями вдали. Предварительный эскиз был очень немудрящий и непривлекательный. Тут же наметал композицию на стене и понял, что особо тут и не нужно вылеонардоваться. Но необходимо было хотя бы купить на казенные деньги материалы. Красок в салоне на «Октябрьской» оказалось только шесть разных цветов, причем очень тусклых, плохого качества и не смешиваемых почти между собой, в литровых банках, так что пришлось сильно помучиться, а заодно и прочесть, чтобы работа не казалась слишком быстротекущей, «Тихий Дон», причем у меня осталось впечатление полной антисоветскости этого гениального романа.

Вообще, к неприятию режима я был готов давно, еще лет с тринадцати, имея ежедневные контакты с семьей из ГДР и их соседями из очень культурных, богатых и выездных семей, а также с одним другом с дачи, у которого папа был референтом министра и который ничего прямо не утверждал, а просто рассказывал всякие интересные вещи из западной жизни и задавал провокационные вопросы, как я к тому или иному явлению отношусь. Но и сама обыденность окружавшей меня жизни, где задавали тон крикастые ублюдочные продавщицы в магазинах, обязаловка и показуха в идеологическом плане, дурацкие лозунги повсюду, которыми никто всерьез не заморачивался, даже карьеристы и кагэбэшники, не вызывала симпатии к этому туповатому строю. И я начинал подумывать, мечтать о том, чтобы уехать из СССР, повидать нормальные страны и нормальных людей, но никогда не изучал, что же там такого в этих странах особенного и чем они в деталях отличаются от нашей. Понятия нормальности и правильности в первую очередь появлялись от антагонизма с идиотизмами совка, а подкреплялись всякими фактами из дореволюционной жизни, которая, ясное дело, тоже была далека от идеала, но, по крайней мере, имела много естественных и рациональных начал, которые были выкорчеваны большевиками «до основанья», а вот «затем», нам всем казалось, у них не получилось. Смех над ними стоял везде с конца 70-х.

Еще одним потрясением в позднем детстве был разговор между моим отцом и врачом-психиатром Владимиром Феофиловичем, мужем коллеги моей матери по машинописному бюро в универмаге «Москва». Как-то они пригласили нас в гости, и в конце дня врач стал рассказывать про всякие преступления сталинского режима.

Главным же именно идейно оформленным сдвигом стала для меня дружба с моим одноклассником из математической школы Аркадием Нозиком, который очень спокойно и доходчиво в рассуждениях о сталинщине и современности расставлял правильно акценты и открывал для меня бездну фактов истории, социологии и политики. К концу девятого класса я стал абсолютным антисоветчиком и полным антагонистом любых официально установленных утверждений даже в курсе школьной литературы. Не только сомневался во всем постоянно, но прямо видел натянутость, нелогичность и прямую ложь гуманитарных, исторических и экономических официальных совковых учений. В классе нас было двое некомсомольцев – я и Аркадий. Но если мой друг был молчаливым и скромным, то я был явственным горлопаном и активным антиобщественным элементом (с точки зрения классного руководителя, организатора всяких коллективных выездов и выходов, а также нашей комсомольской ячейки, которая с неохотой раз в месяц прорабатывала меня на собраниях). Моя «антиобщественность» была по достоинству оценена впоследствии учениками нашего дружного класса, которые до сих пор не теряют связь друг с другом. А этот высокоморальный классный руководитель спустя лет 25 после нашего окончания школы мне наедине хвастался, как они с физруком имели школьниц в гараже и в спортзале…

С осени 1984-го по весну 1985-го я усиленно занимался на курсах подготовки к поступлению в Строгановку и в частных рисовальных студиях, что требовало времени и денег. И с тем, и с другим у меня проблем не было, и я еще завел очень милую худенькую подружку, которая очень кстати не хотела замуж, потому что только недавно освободилась от мужа-тирана. Она ходила со мной на курсы рисования, но с ней я разошелся тоже очень вовремя. Потому что начиналась новая жизнь.

Первой видимой ласточкой нового веяния в стране был масштабный праздник 1 апреля 1986 года, День смеха на Арбате, только-только открытом после многолетней реставрации. Это было совсем не в духе советчины, к которой все привыкли, совершенно несмешной, и надо глубоко благодарить устроителей этого масштабного события, которое, впрочем, абсолютно забылось в череде гораздо более значительных событий, случившихся в стране. Но, как всегда, организация его проведения была в прежнем духе – с ограждениями и ограничениями. Мы малость припозднились со сборами, поэтому не смогли свободно пройти в веселую зону и пробирались через заборы и по крышам церковных строений внутрь оцепления. Кто был, уже не помню, собралось примерно человек десять волосатиков на партизанское проскальзывание через патрули. Было очень весело и авантюрно. В самой «особой зоне развлечения», как бы я сейчас назвал, всякую «антисоветскую», стремную публику впервые в истории не только не винтили, но и преимущественно пропускали в некоторые огражденные уже внутри праздника места, в то время как цивильных тормозили, считая нас, видимо, участниками каких-то спектаклей. В одном дворике выступал разгульный театр с настоящей каретой и сильно декольтированными (в мороз!) женщинами. Туда нас беспрепятственно пропустили, а приличным студентам пришлось говорить, что они «с нами», чтобы пропустили и их…

День смеха был с самоварами и бубликами, шутами и гармошками на улице, которую только недавно замостили специальным кирпичом, поставили красивые фонари и покрасили все домики так, что они выглядели как новенькие. По сравнению с остальной Москвой и тем более с провинцией, тонувшими в унылой серости и разрухе, сама по себе эта улица стала праздником для всей страны. Пугачева пела в этот вечер под зенитными прожекторами на высокой сцене, были еще какие-то известные группы и певцы, клоуны и шутники, даже, кажется, водили медведей. Все ходили туда-сюда, и повсюду что-то было интересное и забавное. Вообще атмосферу отвязности и веселья, несмотря на холод, создать организаторам удалось, хотя никого из них не было видно. Просто выпустили театрики, клоунов, общепит и музыкантов делать что хотят. Впоследствии вышла огромная статья в газете, где какой-то фантазер рассказывал, какой сказочно прекрасный будет Арбат, когда его совсем закончат переделывать. Предполагались мастерские художников на первых этажах, всякие кафе и развлекаловки. Но так как после Дня смеха никаких описываемых дальнейших преобразований на Арбате было незаметно, пришлось мне их подтолкнуть и делать выставки прямо на этой улице и непроизвольно его «открывать» для того вида, в котором он просуществовал два с половиной десятилетия как витрина свободы, которую потом придушили власти.

После написания моей фрески в стройуправлении и фрески Сольми у меня на кухне («фресковый период») наступили жаркие деньки, да мне уже и надоело держать толпу у себя дома, так что раз я их даже вывез к себе на дачу копать огород (затея, практически не давшая результатов с худосочными Фри, Хонки (которого еще звали и Щелкуном, и Боцманом) и не любившим физический труд Поней), а потом предложил всем под уговоры Воля отправиться стопом в Пицунду, в дикие ущелья на самом берегу.

Конец ознакомительного фрагмента.