Чтение онлайн

Церковница протянула руку, и Ёши вложил в неё футляр размером с пудреницу. Она открыла его и проглядела на свет два тончайших круглых зеркала, разбросавших по комнате резкие светлые блики.

— Если кто-то из вас сомневается, вы можете уйти сейчас.

Ёши поморщился и покачал головой. Я пожала плечами. Церковница, выдержав паузу, отложила пустой футляр на стол, — и сдвинула в сторону штору.

Говорят, в старые времена колдуны женились в каменных залах у самого истока волшебной реки, дающей жизнь острову и его Родам. Река Бишиг-Се брала начало высоко в горе, и добраться туда сегодня можно было только вертолётом или на спине горгульи; я была там однажды, почти десять лет назад, когда меня выбрали Старшей. В пещере пахло пылью и железом, а вода била из камня чёрная-чёрная, как неразбавленная древняя кровь.

Конечно, там давно никто не женился. В Огице и вовсе не было ни пещеры, ни истока, ни колдовской реки; зал под церковью выложили мрачным островным камнем, вдоль стен развесили красные фонари и зеркала, многократно отражающие их свет, а в самом центре комнаты стояли на расстоянии метров полутора друг от друга две невысокие колонны. Вместо истока здесь был огромный металлический сосуд с врезанным в него медным краном.

Мы встали между колоннами, спиной к спине; скользкие красные ткани с золотым шитьём захлестнули мои ноги.

— Кто отдаёт? — светским тоном спросила церковница.

— Я.

Мой голос не дрогнул, и сама я стояла, закаменев, — и жалея, что всё-таки не надела платья, которое скрыло бы сейчас подрагивающие колени. Колдунья взяла мою левую руку и положила её на колонну, провела своими пальцами по моим, невесомомым прикосновением вывела узор на расслабленной ладони. Её губы шептали слова изначального языка, и мои пальцы бледнели и замирали, будто чужие.

Сверкнуло лезвие. Церковница собрала кожу на моём запястье и углубила ногтём линию третьего браслета. Широкий чёрный книжал разрезал плоть легко, как подтаявшее в тепле масло; мелькнула сероватая струна сухожилия, тёмный крап вен, мягкие волокна мышцы, пористая структура сустава. Церковница надавила сильнее, и нож с едва слышимым скрежетом пропорол кость.

Он опускался всё ниже, и ниже, и ниже, пока не коснулся выглаженного камня колонны, а отделённая левая кисть не осталась лежать, едва касаясь бледного предплечья.

Я обещала себе не смотреть, как не смотрела вчера, как медсестра протыкает иглой вену и собирает кровь на анализы. Я хотела зажмуриться и считать про себя, пока всё не закончится, и мысленно разрешать приостановленные аккорды. Но не смотреть было нельзя: в глухом красном свете фонарей, в немом, давящем каменном зале, среди диссонантного шелеста слов изначального языка одна только отделённая рука казалась звучащей живо.

Кровь не текла. Разрез выглядел начерченной ручкой линией. Церковница потянула кисть на себя, расширяя пробел до нескольких сантиметров, и в нём я видела расщеплённую ножом головку кости.

— Правую руку, господин Ёши, — сказала церковница где-то за моей спиной.

Я вслушивалась, — но ничего не могла понять; слова заклинаний казались текучими и лживыми, они кружились водоворотом, за которым не было видно ни смысла, ни дна. Ёши стоял, как памятник самому себе, и только красные ткани едва заметно дрожали у самого пола. Я слышала глубокое, замедленное волей дыхание, и стук встревоженного сердца, и тихий звук, с которым нож коснулся камня.

Я потянулась правой рукой назад, к его руке, пытаясь найти не то поддержки, не то подтверждения, что всё это происходит на самом деле. Пальцы нашли колкий бисер вышивки и холодные ткани, а за ними — пустоту.

Церковница открутила кран. Поток чёрной воды рухнул на пол, прогрохотал по камню и разбился, звеня. Колдунья омыла водой зеркала; шёпот её заклинаний становился всё страннее и тише.

— Приподнимите руку, — велела она мне.

Рука была такой лёгкой, словно мне отрезали не кисть, а весь груз прошлого. Церковница прижала к разрезу зеркало; я, повинуясь её жесту, взяла в правую ладонь левую и подставила её к металлу, так, чтобы зеркало оказалось зажато внутри руки.

Она проделала то же самое с Ёши, а затем коснулась обоих зеркал и зашептала снова. Моя кисть чуть шевельнулась, проворачиваясь и сдвигаясь, и замерла, прирастая.

Грохотала вода. Колдунья шептала, шептала — и умолкла. Я подвигала пальцами так и эдак: они слушались плохо, будто с паузой. Круглое зеркало торчало из запястья острыми краями и разбрасывало по залу слепящие блики.

— Можете поцеловать супругу, господин Ёши Бишиг, — сказала церковница.

И закрыла кран.

В наступившей вдруг тишине шелест тканей по полу показался мне оглушительным.

Я повернулась к нему на деревянных ногах. Рука не болела, — только пальцы легко кололо отступающим онемением. Зеркало вовсе не ощущалось, будто его и не было.

Не знаю, как выглядело моё лицо, но лицо Ёши так и осталось безразличным и скучным, — только морщина на лбу углубилась, а подбородок очертило резче пережитым напряжением. В его руке зеркало было таким же чужим и нелепым, будто дорисованным.

Я не хотела с ним целоваться. На лице Ёши тоже не было написано особой страсти. Тем не менее, он послушно приобнял меня за талию, а я вскинула лицо выше.

Он был гладко выбрит, — под раздражённой кожей только наметилась темнота будущей щетины, — и пах цветами и родниковой водой. Неровный свет фонарей углубил тени под глазами; вплетённые в волосы бусины легонько звякали, а ткань рукавов искряще скрипела о мою кольчугу.

Губы коснулись губ, — сухо и почти бережно. Я мысленно досчитала до пяти и отстранилась.

— Поздравляю, — сказала церковница.

Ёши кивнул ей, поклонился чану с ритуальной водой и вышел, — только ткани хлопнули сквозняком.

Даже если мне и хотелось уйти к реке, сесть на ступени у воды и скурить три сигареты подряд, а потом долго полоскать рот ледяной водой от всего сразу, это было невозможно: свадебный день был расписан поминутно.

От церкви мы поехали в Холл, от вида которого у меня снова заныли все зубы разом. В пустынном зале навязчивым эхом гудели разговоры, и мне пришлось изображать счастливую улыбку новобрачной за нас обоих, потому что Ёши даже не пытался хоть как-то прикрыть этикетом степень желанности нашего брака. Было всего человек пятьдесят гостей, по большей части деловых знакомых; кто-то из девушек прерывисто вздохнул, разлядев в запястьях зеркала и посчитав их, видимо, чем-то невероятно романтичным.

— Милостивой Тьмы, — желали нам с разных сторон.

— Благословения Рода.

— Детишек побольше и поскорее!

— Взаимопонимания, потому что оно есть важнейшее…

— Любви и общего саркофага.

— Детишек!..

Я украдкой глянула на Ёши, пытаясь сделать свою улыбку как можно меньше похожей на оскал. Лицо моего страшно сказать мужа абсолютно ничего не выражало.

Адвокаты наконец проверили документы, и нас пригласили к столу в парадной нише у колонн, перед высоким застеклённым стеллажом. Я подписала все три экземпляра на каждой странице и, уколов палец булавкой, капнула кровью на карточку, скрепляющую место сшива. Ёши проделал то же самое; регистратор перепроверил бумаги, вынул из ящика за спиной тонкую деревянную пластину и написал на ней знаки иглой. Закончив, он расщепил её на три части, одну убрал вместе с договором в шкаф, а две другие — отдал нам.