Чтение онлайн

— Что ты имеешь в виду? Это ерунда. В архивах еще полно нераскрытых дел о насильственных преступлениях со смертельным исходом.

Карл утешающе похлопал его по плечу, бросив взгляд на бледного эльфа, сидевшего на верхнем углу монитора.

— Кто-то уже украсил всё к Рождеству. Выглядит очень празднично, — солгал он. Он быстро ввел Гордона в курс дела, чтобы помочь ему в поисках, а затем исчез в коридоре, пока парень не успел выплеснуть свое разочарование.

Ему не составило труда решить, к кому из ближайших родственников Палле Расмуссена обратиться, поскольку он смог найти только того человека, который, как ближайший член семьи, был вызван для опознания тела.

Дверь открыл мужчина в клетчатой рубашке, свободном коричневом вельветовом пиджаке, удобных ботинках и мешковатых джинсах. Вероятно, когда-то у него была густая рыжая борода, но теперь от нее осталась только седая, неопрятная масса с едва заметными следами былого цвета. Этот прототип хипстера, неряшливый школьный учитель из семидесятых, был зрелищем не из приятных — как, впрочем, и его современные собратья.

Карл достал удостоверение и опустил маску.

— Насколько я понимаю, вы двоюродный брат покойного члена парламента Палле Расмуссена. Это так?

— Не могу этого отрицать, так что да, — сказал он без всякого намерения приглашать Карла войти. — Он не из тех людей, о которых вспоминают с теплотой, мягко говоря.

— Вы помните, были ли вы на семейном ужине с Палле за несколько дней до его смерти?

— Могу я спросить, почему вы вдруг ни с того ни с сего явились сюда, вновь вороша прошлое? Прошло больше пятнадцати лет.

— Это связано с другим делом, которое мы сейчас расследуем. У него есть некоторые сходства с делом Палле, но больше я ничего не могу сказать.

— Ладно… — Такой ответ явно не устроил бывшего школьного учителя.

— Я входил в команду, которая расследовала его смерть тогда. Поэтому именно я занимаюсь этим сейчас.

— Но он покончил с собой, идиот, и туда ему и дорога.

— Что заставляет вас быть столь уверенным?

— Тут вы меня подловили. — Он рассмеялся, обнажив зубы, состаренные многолетним употреблением красного вина и трубки. — Но да, я был на том ужине. Это семейная традиция как раз перед Троицей, и, как мы объясняли вашему невероятно высокому коллеге тогда, Палле высказывался о самоубийстве, что было особенно неуместно в свете недавних событий в семье.

— Вот как. Каких событий?

— Как раз перед этим наш кузен Лауриц сказал нам, что у него рак. Он был очень расстроен.

— Чувство такта у него отсутствовало, я полагаю.

Школьный учитель бросил на него укоризненный взгляд, словно Карл не выучил урок.

— Отсутствие такта? Это было как раз то, что у Палле было в избытке. Он совершенно сознательно пытался шокировать и напугать нашего кузена, ковыряясь в его горе. Таким он был: злобным и совершенно лишенным эмпатии. Отъявленный подлец.

— Вы верите, что Палле покончил с собой?

— Я? Если честно, мне было наплевать тогда и наплевать сейчас.

— Вы думаете, это общее мнение в семье?

— Если хотите поговорить с кем-то, кто в это не верил, — сказал он, спускаясь на ступеньку крыльца, — поговорите с племянницей Палле. Она была без ума от него и его больных идей.

— Его племянницей?

— Да, они были почти одного возраста. Она была дочерью старшего брата Палле — Палле был младшим из братьев и сестер.

— Вы знаете, где она живет?

— О, не притворяйтесь, что не знаете. Паулина Расмуссен. Вы ее знаете.

— Ладно, вы говорите о той самой Паулине Расмуссен? Но она не может быть…

— Фашисткой? Ты это хотел сказать? Нет, совсем нет. Теперь она синяя, как малиновка [10] .

Паулина была необычным подростком. Пока ее подруги мечтали о том, кем станут, когда вырастут, за кого выйдут замуж, мечты Паулины были гораздо более личными.

Паулина мечтала только о том, чтобы ее видели. Стоять в комнате или на сцене, чтобы на нее смотрели. Протягивать руки к свету софитов, и сотни пар глаз следят за ними. Чтобы ее не игнорировали, не смотрели на нее свысока, не чувствовали себя изолированной. Эта мечта заставляла ее ладони потеть, а кожу покрываться румянцем.

И вот однажды теплым летом, когда Паулине было шестнадцать, их маленькую семью пригласили в дом для отпуска вместе с парой братьев отца и их семьями.

Прошла почти неделя скуки, когда вдруг к ним присоединился молодой человек с дерзким выражением лица. С того момента, как он впервые посмотрел на нее, его взгляд заставил ее кожу покалывать.

Палле Расмуссен не был из тех братьев, о которых другие отзывались хорошо. Они считали, что он слишком несдержан, слишком бескомпромиссен, когда повышал голос и начинал спорить, из-за чего уютные вечера внезапно становились неуютными.

Паулина знала от отца, что Палле собирается строить политическую карьеру, и это было куда интереснее, чем быть лавочником, бухгалтером или кем-то еще из того, кем становились остальные Расмуссены.

В первый раз, когда Паулина осталась наедине с этим дядей, он вложил ей в руку ракетку для настольного тенниса и велел ударить его ею по лицу.

Она колебалась, но когда он схватил ее за промежность и сказал, что если она не подчинится немедленно, он ударит ее в живот, она размахнулась ракеткой и ударила его по лицу так сильно, что ракетка сломалась.

Он отшатнулся и посмотрел на нее с удивлением. Она тоже была потрясена тем, что действительно сделала это, но затем он взял другую ракетку и попросил повторить.

Кто-то из членов семьи, возможно, заметил бы его красные щеки, когда они сели за обеденный стол, но Палле был невозмутим. А к тому времени Паулина уже влюбилась в него.

Вскоре у Паулины появился ключ от квартиры Палле, и то, что они делали друг с другом, никто никогда не смог бы сделать лучше. Впервые она ощутила силу своей сексуальности и желания и поняла, что это путь к тому, чтобы получить в жизни всё, что она хочет.

Палле хвалил ее и слушал ее так, как никто другой, что возбуждало ее почти так же сильно, как и возможность возбудить его. Всё в них двоих, когда они были вместе, было уникально интимным и волнующим так, как она никогда не могла себе представить, и это чувство опьяняло ее. Опьяняло от осознания того, что она имеет власть над чужим телом. От того, что она слышала и чувствовала удовольствие от стонов боли другого человека, от того, что видела, как эта боль материализуется в красных отметинах и ранах.