Чтение онлайн

— Нечего сказать, утешил на прощанье, — пробурчал Торин. — До свиданья! Если ты с нами не идешь, лучше уходи скорее!

— Тогда в самом деле до свиданья! — сказал Гэндальф и повернул лошадь на запад. Но он не мог побороть соблазн оставить за собой последнее слово и поэтому, прежде чем скрыться из глаз, обернулся, приложил ладонь ко рту и прокричал:

— До свиданья и будьте благоразумны! Берегите себя и не сворачивайте с дороги!

Затем он пустил лошадь галопом и исчез.

— До свиданья, и убирайся, раз ты так! — заворчали гномы, рассердившись больше оттого, что действительно очень огорчились.

Начиналась самая опасная часть пути. Каждый взвалил на спину свой груз — тяжелый мешок с провизией и бурдючок с водой, — потом повернулись спиной к свету, который обливал приветливую долину, и вступили под полог Леса.

Они шли цепью.

Начавшись под аркой из двух склоненных друг к другу деревьев, очень больших, очень старых, обвитых плющом, обросших лишайником, почти без листьев, тропа вилась темным узким туннелем между стволами, и чем дальше они углублялись в лес, тем меньше становилось светлое пятнышко дня позади и тем глубже — тишина. Наконец, стало так тихо, что каждый шаг, казалось, отдавался громом, а деревья при каждом звуке словно наклонялись и прислушивались.

Темнота оказалась не абсолютно непроницаемой. Справа и слева была как бы темная завеса, за которой в зеленом сумраке угадывалось движение. Иногда ее протыкал тонкий луч света, пробившийся через кроны (если ему везло, и он не запутывался где-то вверху). Потом свет появляться перестал.

В лесу жили черные белки. Как только любопытные глаза Бильбо привыкли к сумраку, он стал их различать: иногда они бесшумно перебегали дорогу и скрывались за стволами.

Потом появились странные звуки, будто кто-то посапывал, шелестел и трепыхался в подлеске, и шевелил кучи листьев, опавших с деревьев, но кроме белок никого видно не было. Противнее всего казались тенёта: густая паутина с необыкновенно толстыми нитями тянулась от ствола к стволу, опутывала нижние ветки вдоль тропы, но ни разу ее не пересекла. То ли тропу берегло неведомое волшебство, то ли были другие причины — путники не знали.

Наши путешественники очень скоро почувствовали к этому Лесу такое же отвращение, как к пещерам орков. Здесь, казалось, было еще меньше надежды найти выход, чем в горах. Но надо было идти, и они шли, шли, шли, мечтая увидеть солнце и небо и почувствовать дуновение ветра на щеках. Здесь под кровлей сомкнувшихся крон воздух замер и царили мрачная темнота, тишина и духота. Даже привычные к подземельям гномы чувствовали себя плохо, хотя в пещерах подолгу не видели солнечного света, а хоббит, очень любивший свою норку, но всегда старавшийся проводить летние дни на солнышке, медленно задыхался.

Хуже всего были ночи. Наступала кромешная тьма; не та темнота, которую мы так называем, а по-настоящему кромешная, абсолютно черная. Бильбо подносил руку к самому носу и все равно ее не видел. Сказать, что они не видели ничего, было бы, однако, неправдой: они видели глаза. Спали они, тесно прижавшись друг к другу и выставив часового. Когда наступала очередь Бильбо дежурить, он различал в темноте таинственный блеск, а иногда пару желтоватых, красноватых или зеленых глаз совсем рядом. Потом глаза медленно гасли и снова появлялись с другой стороны: отвратительные, бледные, выпуклые… Когда глаза пялились на них сверху, с нависших над тропой веток, путникам становилось совсем страшно. Меньше всего Бильбо нравились какие-то белесоватые глаза-шары. «У животных таких не бывает, это насекомые, только очень уж велики», — с отвращением думал хоббит. Хотя было еще не очень холодно, они пытались ночью жечь костры, но скоро перестали. Огонь привлекал сотни глаз, которые собирались вокруг, но разглядеть тех, кому глаза принадлежали, ни разу не удалось. Костерок темноту не пробивал, а твари, видно, были осторожными. И от костра было хуже, потому что на него летели громадные черные, как трубочисты, летучие мыши и тысячи черных и серых ночных бабочек. Они лезли в лицо и садились на уши, это было совершенно невыносимо. Так что от костров путники отказались и ночами дремали сидя, прижавшись друг к другу в огромной страшной тьме.

Хоббиту казалось, что они в Лесу уже целую вечность, и он все время чувствовал голод, потому что надо было экономить провизию. Дни шли за днями, а Лес оставался все таким же, и они начали беспокоиться, хватит ли им еды до выхода отсюда. Никакие запасы не вечны, а у них уже всего оставалось на донышке. Они попробовали пострелять черных белок, истратили впустую много стрел, наконец, ухитрились подстрелить одну так, что она упала на тропу. Но когда ее поджарили, она оказалась такой противной на вкус, что больше они белок не стреляли.

Им все время хотелось пить, потому что вода тоже кончалась, и они не встречали ни ручьев, ни родников. Однажды дорогу пересекла река, не очень широкая, но быстрая, с сильным течением и совершенно черная. Хорошо, что Беорн предупредил их, а то они наверняка напились бы из нее и бурдюки наполнили бы, не поглядев на цвет воды. Но теперь они стали думать только о том, как бы перебраться на тот берег.

Раньше тут был деревянный мост, но он сгнил и развалился, сохранились лишь обломанные столбики.

Бильбо присел на корточки, вгляделся в противоположный берег и закричал:

— Там лодка! И почему она не на этой стороне?

— Как по-твоему, она далеко? — спросил Торин, который уже знал, что у Бильбо самое острое зрение.

— Совсем недалеко, ярдов двадцать.

— Всего двадцать ярдов! Я сказал бы, что не меньше тридцати, но мои глаза теперь не так хорошо видят, как сто лет назад. Однако для нас двадцать ярдов — все равно что миля. Прыгнуть мы на такое расстояние не можем, а перебираться вброд или вплавь рискованно.

— Кто-нибудь сумеет бросить веревку на такое расстояние?

— А что из этого выйдет, даже если мы забросим крючок? Лодка, наверное, привязана.

— Мне кажется, она не привязана, — сказал Бильбо, — хотя при таком освещении трудно судить. По-моему, ее только вытянули на берег там, где тропа подходит к воде.

— Самый сильный Дори, но самый младший и самый зоркий — Фили, — сказал Торин. — Иди сюда, Фили, попробуй разглядеть лодку, о которой говорит господин Торбинс. Сможешь добросить до нее веревку?

Фили сказал, что попробует. Он долго вглядывался в направлении, которое указал ему хоббит, и, наконец разглядев лодку, определил, как мог, расстояние. Ему принесли веревку.

У них с собой было несколько веревок. К концу самой длинной они привязали крючок, большой, железный, для подвешивания вьюков. Фили взял крючок в руку, подержал недолго, будто взвешивая, а потом бросил через реку. Веревка шлепнулась в воду.

— Недолет, — сказал Бильбо, вглядываясь в полумрак. — Еще пара локтей — и попадешь. Попробуй снова. Не такое сильное, наверное, это колдовство, чтобы подействовать через мокрую веревку.

Фили вытащил веревку, взял снова крюк, хотя и с опаской, примерился — и вложил в бросок больше силы.

— Почти попал! — сказал Бильбо. — Ты зацепил крючком бревно на той стороне. Теперь осторожно потяни.

Фили медленно потянул веревку, и через некоторое время Бильбо сказал:

— Теперь внимательней! Бревно, по-моему, закатилось в лодку. Будем надеяться, что крючок выдержит.

Крючок выдержал. Веревка натянулась, и Фили тянул-тянул, но сил у него не хватило. На помощь пришел Кили, потом Оин и Глоин.