Чтение онлайн

— Никогда не смейся над живым Драконом, глупый Бильбо! — сказал он себе, и это стало его любимым выражением и превратилось в поговорку. — Ты еще не выпутался из этого дела, — добавил он, и это тоже было совершенно верно.

— День склонялся к вечеру, когда он выбежал из прохода, споткнулся на пороге и упал на траву без сознания. Карлики привели его в чувство и залечили его ожоги, как могли; но прошло много времени, пока волосы у него на затылке отросли снова такими, как были: они были опалены и сожжены до самой кожи. Тем временем друзья старались развеселить его; и они жаждали узнать, почему Дракон наделал столько шуму и как Бильбо удалось убежать.

Но Хоббит был смущен и встревожен, и им было очень трудно вытянуть из него что-нибудь. Размышляя теперь, он сожалел о некоторых вещах, сказанных им Дракону, и ему не хотелось повторять их. Старый дрозд сидел на камне поблизости, склонив голову набок, и слушал. И посмотрите, до чего Бильбо был не в духе: он подобрал камешек и швырнул в дрозда, который только отлетел в сторону и вернулся на прежнее место.

— Противная птица! — сердито сказал Бильбо. — Мне кажется, он слушает, и это мне не нравится.

— Оставьте его, — возразил Торин. — Дрозды — славные, дружелюбные, а этот дрозд очень стар; возможно, он остался последним из той древней породы, что жила здесь, прирученная моим отцом и дедом. Это были птицы долговечные и мудрые, и он может быть даже одной из тех, что жили тогда, лет двести назад или больше. Жители Дола умели понимать их и посылали их гонцами к Людям на Озере.

— Пускай тогда он отнесет новости Озерным людям, если ему так хочется, — сказал Бильбо, — хотя там едва ли остался кто-нибудь, чтобы понимать птичий язык.

— Но что же с вами было? — вскричали Карлики. — Говорите!

И Бильбо рассказал им все, что мог вспомнить, и признался, что у него такое неприятное чувство, будто Дракон отгадал слишком многое из его загадок, да еще после того, как нашел их стоянку и пони. — Я уверен, он знает, что мы пришли из Озерного города и что тамошние Люди помогали нам; у меня страшное предчувствие, что следующий свой ход он сделает в ту сторону. Уж лучше бы я никогда не говорил ему о бочонках: даже слепому кролику в этих краях стало бы ясно, что речь идет об Озерных людях!

— Ну, ну! Тут уж ничего не поделаешь, и трудно не проговориться в чем-нибудь, когда беседуешь с Драконом: я часто слыхал об этом, — сказал Балин, спеша успокоить его. — По-моему, вы поступили очень хорошо; во всяком случае, вы узнали кое-что весьма полезное и вернулись живым, а это может сказать о себе не всякий, беседовавший с такой тварью, как Смауг. Быть может, самым лучшим было узнать, что в алмазной кирасе Старика есть одно голое пятно.

Это изменило тему разговора, и все они начали обсуждать случаи убийства Драконов, исторические, сомнительные и выдуманные, всякие виды ударов и выпадов, всевозможные уловки и хитрости, с помощью которых они были нанесены. Общее мнение было таково, что застать Дракона спящим не так легко, как кажется, и что попытка напасть на спящего приведет к поражению скорей, чем смелая лобовая атака. Все время, пока они говорили, дрозд слушал; а когда в небе начали проглядывать звезды, он бесшумно взмахнул крыльями и улетел. И все время, пока они говорили, а тени удлинялись, Бильбо чувствовал себя все более подавленным, и злые предчувствия в нем нарастали.

В конце концов он прервал их. — Я уверен, что здесь мы в большей опасности, — сказал он, — и не вижу причин, зачем нам здесь оставаться Дракон сжег всю приятную зелень, да и ночь настает холодная. И я чувствую мозгом костей, что это место опять подвергнется нападению. Смауг знает теперь, как я проник в его зал, и вы можете мне поверить, что он догадался, где у туннеля другой конец. Он может, если понадобиться, разбить весь этот склон вдребезги, чтобы помешать нам войти, и если вместе с ним разобьет и нас, то будет только рад этому.

— Вы смотрите слишком мрачно, Бильбо Баггинс, — возразил Торин. — Почему же тогда Смауг не перекрыл нижний конец туннеля, если не хочет впустить нас? А он этого не сделал, иначе бы мы услышали.

— Не знаю, не знаю… Сначала, быть может, потому, что хотел заманить меня снова; а теперь, наверное, потому, что хочет сперва поискать нас нынче ночью, или потому, что не хочет портить свое логово без необходимости, — но я не хотел бы, чтобы вы спорили. Смауг может выскочить каждую минуту, и наша единственная надежда — в том, чтобы забраться в туннель и закрыть дверь за собою.

Он говорил так серьезно, что Карлики в конце концов уступили, хотя и медлили закрыть дверь: эта мысль казалась им отчаянной, ибо никто не знал, можно ли будет потом открыть ее изнутри, а им совсем не хотелось оказаться запертыми в таком месте, откуда уйти можно только через логово Дракона. И снаружи, и в туннеле все казалось совершенно тихим и спокойным. Поэтому они довольно долго сидели близ полуоткрытой двери и продолжали разговаривать.

Речь зашла о злобных словах Дракона насчет Карликов. Бильбо хотел бы никогда не слышать их или хотя бы быть уверенным, что Карлики говорят сейчас правду: они уверяли, что никогда не думали о том, что произойдет после того, как они отвоюют свои сокровища. — Мы знали, что это будет очень трудное дело, — сказал Торин, — знаем это и сейчас; но, я думаю — когда мы отвоюем его, у нас всегда будет время подумать, что делать с ним дальше. Что же до вашей доли, Бильбо Баггинс, то я заверяю вас, — мы более чем благодарны вам, и вы сможете сами выбрать свою четырнадцатую часть, как только у нас будет, что делить. Мне жаль, что вы тревожитесь относительно перевозки, и я слышал, что трудности здесь велики, — за это время страна не стала менее пустынной, скорей напротив, — но мы сделаем для вас все, что можем, и рассчитаемся за это, когда придет время. Можете мне верить или нет, — как хотите.

Потом разговор пошел о самом кладе и о предметах в нем, о которых помнили Торин и Балин. Они рассуждали о том, лежат ли еще эти вещи в подземном зале внизу: копья, сделанные для воинов великого короля Бладортина (давно уже умершего), — каждое с трижды откованным наконечником и хитрыми золотыми узорами на древке, но они так и не были оплачены и отданы; щиты, сделанные для героев, давно уже мертвых; большая золотая чаша Трора, двуручная, кованная, украшенная резьбой в виде цветов и птиц, у которых лепестки и глаза были из самоцветов; кольчуги, вызолоченные или посеребренные, неуязвимые для оружия; ожерелье Гириона, правителя Дола, состоявшее из пятисот зеленых, как трава, изумрудов; он дал его за то, что Карлики сделали для его старшего сына великолепную кольчугу, равной которой никогда не бывало в мире, ибо она была из чистого серебра с прочностью трижды закаленной стали. Но прекраснее всего был большой белый самоцвет, найденный Карликами у корней Горы, — Сердце Горы, Сердце-Камень Траина.

— Сердце-Камень! Сердце-Камень! — бормотал в полудреме Торин, положив подбородок на колени. — Он был как шар о тысяче граней; он сиял, как серебро при огне, как вода на солнце, как снег под звездами, как дождь в лунном свете!

Но волшебная алчность к сокровищу покинула Бильбо. Пока его спутники разговаривали, он почти не слушал их. Он сидел ближе всех к двери, прислушиваясь одним ухом ко всякому новому звуку снаружи, а другим — к отголоскам, иным, чем шепот Карликов, к любому шороху движенья далеко внизу.

Темнота сгущалась, а он тревожился все больше. — Закройте дверь! — умолял он. — Я чую Дракона в мозге моих костей. Эта тишина пугает меня гораздо больше, чем шум прошлой ночью. Закройте дверь, пока не поздно!

Что-то в его голосе встревожило и Карликов. Торин медленно стряхнул с себя сон и, встав, выбил ногою камень, подпиравший дверь. Они все принялись толкать ее, и она закрылась, звонко щелкнув. Изнутри не было и признаков замочной скважины. Они были заперты внутри Горы!

И как раз вовремя. Едва они успели отойти от двери, как на склон Горы обрушился удар, словно рука великана направила в нее таран, сделанный из могучего дуба. Дверь загудела, стены треснули, с кровли посыпались камни. Что произошло бы, если бы дверь была открыта, — страшно и подумать. Они кинулись вниз по туннелю, радуясь, что остались живы; а позади них, снаружи, раздавался рев и грохот Драконова гнева. Смауг разбивал камни вдребезги, рушил скалы ударами своего огромного хвоста, пока их хорошенькая площадка, и опаленная трава, и камень, где сиживал дрозд, и покрытые улитками стены, и узкий карниз, — пока все это не превратилось в мелкий щебень и не рухнуло каменной лавиной в долину.