Чтение онлайн

– Слушай, что тебя там так привлекает?
– Раздражённо спросил Феликс и как-то неловко обернулся.

Седой поднял стакан, натолкнувшись в своем поиске на Дину, вроде пытался чокнуться. Хорошо, Феликс не успел этого заметить и вообще наблюдал толстуху.

Та улыбнулась.

– Глаза бы мои не видели, - подытожил Уайт по-русски.
– Так, кажется, у вас говорят?

Им принесли салат. Дина принялась за еду. Хотелось пиццы, но мучил голод, и уж лучше эта пресная зелень, чем ничего.

Седовласый снова улыбнулся Ундине. Дама последовала его примеру. Улыбка немедленно высветила совершенно другое лицо этой женщины: детскую беспомощность, виноватую доброту, боязнь навязать другому свою особу...

– Да она же красавица!
– Ахнула Дина.

– Ты о ком? О той? Хрюшке?
– Феликс небрежно кивнул вбок и назад.

Ничего от Печорина в нем давно не осталось, - с сожалением подумала девушка. Вслух сказала: - Не смей говорить плохо о том, кого не знаешь.

Уайт понял, наступает момент, когда жена может завестись, и поднял руки, показывая: сдаётся на милость победителю.

Дина взглянула на даму. Теперь та сидела с кавалером, глаза в глаза. Наконец седовласый оторвался, кивнул, опрокинул рюмку, опять приложился к ручке женщины, встал и, не оглядываясь, двинулся к выходу. В дверях быстро обернулся и на секунду снова встретился взглядом с Ундиной. Её всю пробрало от этого восхищённого и одновременно мрачного мужского взгляда, и сей факт даже не сделался большой неожиданностью. Хотелось последовать за этим чужим человеком, поговорить, познакомиться, но Дина сама расценила свой порыв как глупый и поэтому не сделала ничего. Седовласый исчез, а дама вздохнула и потянула с блюда последний кусок.

Остыла уже, наверно...
– мелькнуло в голове.
– Но как все же тянет откусить, даже холодную.

А потом в зал стремительно влетела Фиана. Быстро оглядевшись, направилась, было, к все той же толстухе, но вдруг заметила Дину, которая радостно, хоть и с удивлением поднималась ей навстречу.

Фиана Ляпунова почувствовала себя в Америке по-свойски чуть ли не с момента въезда. Девушка довольно быстро выучилась водить машину, с одной попытки сдала на права, тут же и поменяла фамилию на американский манер - Лапни. Избавление от родной фамилии стало для новой эмигрантки второй точкой отсчета жизни.

Уже в самом раннем отрочестве, с первыми же попытками осознать действительность, девочка определила для себя: она не сможет жить в той чудовищной реальности, в которой родилась по кошмарной прихоти неизвестного садиста-неврастеника, бывшего предметом поклонения родителей. Фиана стала искать выход и очень скоро поняла: единственный путь вырваться из нищеты и разорвать цепи, сковавшие ее с семьей кровным родством, - это учеба. Учиться Ляпунова умела и любила. И училась, несмотря на постоянные недоедания, вышедшую из моды одежду с чужого плеча, худую, давным-давно заношенную не известно кем обувь, прыщи и сухие красные руки. Училась, стиснув зубы, мечтая сначала о том дне, когда уйдет из семьи, затем - о том дне, когда свалит из ненавистной страны.

Родители страсти к учебе не поощряли. "Библию, святую книгу изучай! Остальное от дьявола!" - а все родительское она принимала с отрицательным знаком и поступала вопреки.

С новой фамилией любовь к учебе не прошла. Зато и ненависть, давно заполнившая душу Ляпуновой, не только не исчезла, но осталась и в Лапни все той же ярой, острой, непримиримой и неистребимой.

Не терпела Фиана многого. Например, газетного и телевизионного пустословия. Классическая музыка вызывала глухую неприязнь из-за чрезмерной назойливости, слишком уж много и слишком уж везде ее крутили. Попсы тоже развелось чересчур, а глупость и однообразие слов, которые звезды нарочито кошачьими голосами с идиотскими движениями развязно несли в массы, были, по мнению Фианы, достойны лишь отвращения. Фильмы чаще всего дурили мозги надуманными ситуациями с фальшивыми решениями, скрывая неприглядную реальность. А болтология...

На всяческих разговорных программах одни лжецы нахально перебивали и перекрикивали других. Даже кухонные передачи было противно смотреть, особенно когда повара трясли над блюдами длинными волосами или косматыми бородищами... А обманщиков от политики просто хотелось поставить к стенке и... из автомата. Или пулемета.

Не выносила Лапни чинуш, любое начальство, наглое вранье рекламы, шумно пытавшейся всучить ненужное, зубастых энтузиастов, которые лишали покоя частыми телефонными звонками, нарочито бодрой похвальбой в навязчивых требованиях записаться, купить, перейти куда-то в другую обдираловку, - короче, все, превращавшее жизнь маленького человека в скучную, обманутую и униженную.

Что же касается церкви - любое упоминание о христианстве раздражало до тошноты, а упования на Христа этим блаженным, якобы смиренным тоном приводили в неистовство.

Фиана прекрасно отдавала себе отчет в причинах.

Во-первых, больше всего на свете, всем существом, сколько себя помнила, она ненавидела фальшь, ложь и ханжество. Эта ненависть, видимо, была встроена в ее ДНК, а с генетической комбинацией не поспоришь. От кого выстроился такой набор, Лапни понятия не имела, но подозревала: затесался, пожалуй, где-то в родословной буйный отвязной мятежник, не то анархист с большой дороги, не то большевик с "Авроры", - короче, разбойник, типа оторви и выбрось.

Во-вторых, кровожадное, хищное и беспардонное государство... Тут надо было быть слепым, глухим или идиотом, чтобы не видеть, как дурило оно, обирало, унижало и держало своих граждан в постоянных ежовых рукавицах. Насидевшись вдоволь в чатах ВДА, девушка уяснила себе: система - это те же родители, только глобального масштаба. И стала выведывать способ эмигрировать, как раньше искала побега от семьи. Пусть даже в никуда.

Наконец, в-третьих, семья. Допустим, не алкоголики, но...

Родители являли себя миру глубоко верующими христианами. Любое их слово, даже тон, которым разговаривали, представлялись дочери фальшью, ложью и ханжеством, пропитавшими каждую клетку дома. В жестах предков Фиана видела сплошную показуху, во взглядах - одно лишь актерство, да и то самого вульгарного уровня.

Отец, которого мать гордо именовала кормильцем, не был способен накормить досыта даже себя самого, не говоря уж о куче детей, отданных на воспитание улице. Мать же постоянно кому-то помогала - так хотел ее Бог, - и не желала замечать, как нуждаются в помощи собственные дети.

Когда старшая дочь, уже девица на выданье, раздобыв где-то огрызок губной помады, подошла с ним к зеркалу, папа немедленно завопил: - Ах, какое мещанство, и кривые ноги помадой не прикроешь.

Мама саркастически хмыкнула, мол нечего строить из себя барышню и пенять на зеркало. Сестра перед ним же и разрыдалась, размазав помаду по щекам, а Фиану передернуло от злобы на родителей и одновременно - нет, не жалости, - глухого презрения к сестре.

Богу так же оказались неугодными мини-юбки и высокие каблуки (скромность украшает человека, а из новейшей истории известно о травле стиляг коммуняками по тому же постулату), книги (опять-таки, есть Библия, вот и читай, да и здесь просматривалось явное сходство с коммунизмом), телевизор (в церковь надо ходить, слушать проповеди), евреи (а зачем они Христа распяли?
– а тащившие несчастный народ к светлому будущему власти без объявления причин ненавидели и всячески преследовали евреев), потом школа (рассадник заразы, государство же крепко держало в узде), мусульмане (они Бога отвергли), гомосексуалисты (дьявольские козни, а система убирала в лагеря), доктора (болезни Бог послал, а незаслуженно не накажет)...