Жестокий бог литературы!Давно тебе я не служил:Ленился, думал, спал и жил, —Забыл журнальные фигуры,Интриг и купли кислый ил,Молчанья боль, и трепет шкуры,И терпкий аромат чернил…Но странно, верная мечтаНе отцвела – живет и рдеет.Не изменяет красота —Всё громче шепчет и смелеет.Недостижимое светлеет,И вновь пленяет высота…Опять идти к ларям впотьмах,Где зазыванье, пыль и давка,Где все слепые у прилавкаУбого спорят о цветах?…Где царь-апломб решает ставки,Где мода – властный падишах…Собрав с мечты душистый мед,Беспечный, как мечтатель-инок,Придешь сконфуженно на рынок —Орут ослы, шумит народ,В ларях пестрят возы новинок, —Вступать ли в жалкий поединокИль унести домой свой сот?…1912
Недоразумение
Она была поэтесса,Поэтесса бальзаковских лет.А он был просто повеса,Курчавый и пылкий брюнет.Повеса пришел к поэтессе.В полумраке дышали духи,На софе, как в торжественной мессе,Поэтесса гнусила стихи:«О, сумей огнедышащей ласкойВсколыхнуть мою сонную страсть.К пене бедер, за алой подвязкойТы не бойся устами припасть!Я свежа, как дыханье левкоя,О, сплетем же истомности тел!..»Продолжение было такое,Что курчавый брюнет покраснел.Покраснел, но оправился быстроИ подумал: была не была!Здесь не думские речи министра,Не слова здесь нужны, а дела…С несдержанной силой кентавраПоэтессу повеса привлек,Но визгливо-вульгарное: «Мавра!»Охладило кипучий поток.«Простите… – вскочил он, – вы сами…»Но в глазах ее холод и честь:«Вы смели к порядочной даме,Как дворник, с объятьями лезть?!»Вот чинная Мавра. И задомУходит испуганный гость.В передней растерянным взглядомОн долго искал свою трость…С лицом белее магнезииШел с лестницы пылкий брюнет:Не понял он новой поэзииПоэтессы бальзаковских лет.1909
Сиропчик
(Посвящается «детским» поэтессам)
Дама, качаясь на ветке,Пикала: «Милые детки!Солнышко чмокнуло кустик,Птичка оправила бюстикИ, обнимая ромашку,Кушает манную кашку…»Дети, в оконные рамыХмуро уставясь глазами,Полны недетской печали,Даме в молчаньи внимали.Вдруг зазвенел голосочек:«Сколько напикала строчек?»1910
Из цикла «Невольная дань»
Там внутри
У меня серьезный папа —Толстый, важный и седой;У него с кокардой шляпа,А в сенях городовой.Целый день он пишет, пишет —Даже кляксы на груди,Подойдешь, а он не слышит,Или скажет: «Уходи».Ухожу… У папы дело,Как у всех других мужчин.Только как мне надоело:Все один, да все один!Но сегодня утром раноОн куда-то заспешилИ на коврик из карманаКлюч в передней обронил.Наконец-то… Вот так штука.Я обрадовался страсть.Кабинет открыл без звукаИ, как мышка, в двери – шасть!На столе четыре папки,Все на месте. Все – точь-в-точь.Ну-с, пороемся у папки —Что он пишет день и ночь?«О совместном обученье,Как вреднейшей из затей».«Краткий список книг для чтеньяДля кухаркиных детей».«В Думе выступить с законом:Чтобы школ не заражать,Запретить еврейским женамДевяносто лет рожать».«Об издании журнала„Министерский детский сад“.„О любви ребенка к баллам“.„О значении наград“.„Черновик проекта школыГосударственных детей“.„Возбуждение крамолойМалолетних на властей“.„Дух законности у немцевВ младших классах корпусов“.„Поощрение младенцев,Доносящих на отцов“».Фу, устал. В четвертой папке«Апология плетей».Вот так штука… Значит, папкаЛюбит маленьких детей?1909
Молитва
Благодарю Тебя, Создатель,Что я в житейской кутерьмеНе депутат и не издательИ не сижу еще в тюрьме.Благодарю Тебя, могучий,Что мне не вырвали язык,Что я, как нищий, верю в случайИ к всякой мерзости привык.Благодарю Тебя, Единый,Что в Третью Думу я не взят, —От всей души, с блаженной миной,Благодарю Тебя стократ.Благодарю Тебя, мой Боже,Что смертный час, гроза глупцов,Из разлагающейся кожиИсторгнет дух в конце концов.И вот тогда, молю беззвучно,Дай мне исчезнуть в черной мгле —В раю мне будет очень скучно,А ад я видел на земле.1908
Из цикла «Лирические сатиры»
Под сурдинку
Хочу отдохнуть от сатиры…У лиры моейЕсть тихо-дрожащие, легкие звуки.Усталые рукиНа умные струны кладу,Пою и в такт головою киваю…Хочу быть незлобным ягненком,Ребенком,Которого взрослые люди дразнили и злили, —А жизнь за чьи-то чужие грехиЛишила третьего блюда.Васильевский остров прекрасен,Как жаба в манжетах.Отсюда, с балконца,Омытый потоками солнца,Он весел, и грязен, и ясен,Как старый маркер.Над ним углубленная просиньЗовет, и поет, и дрожит…Задумчиво осень,Последние листья желтит.СрываетБросает под ноги людей на панель —А в сердце не молкнет Свирель:Весна опять возвратится!О зимняя спячка медведя,Сосущего пальчики лап!Твой девственный храпЖеланней лобзаний прекраснейшей леди.Как молью, изъеден я сплином…Посыпьте меня нафталином.Сложите в сундук и поставьте меня на чердак,Пока не наступит весна.1909
У моря
Облаков жемчужный поясокПолукругом вьется над заливом.На горячий палевый песокМы легли в томлении ленивом.Голый доктор, толстый и большой,Подставляет солнцу бок и спину.Принимаю вспыхнувшей душойДаже эту дикую картину.Мы наги, как дети-дикари,Дикари, но в самом лучшем смысле.Подымайся, солнце, и гори,Растопляй кочующие мысли!По морскому хрену, возле глаз,Лезет желтенькая божия коровка.Наблюдаю трудный перелазИ невольно восхищаюсь: ловко!В небе тают белые клочки.Покраснела грудь от ласки солнца.Голый доктор смотрит сквозь очки.И в очках смеются два червонца.– Доктор, друг! А не забросить намИ белье, и платье в сине море?Будем спины подставлять лучамИ дремать, как галки на заборе…Доктор, друг… мне кажется, что яНикогда не нашивал одежды!Но коварный доктор – о змея —Разбивает все мои надежды:– Фантазер! Уже в закатный часБудет холодно, и ветрено, и сыро.И при том фигуришки у нас:Вы – комар, а я – бочонок жира.Но всего важнее, мой поэт,Что меня и вас посадят в каталажку.Я кивнул задумчиво в ответИ пошел напяливать рубашку.1909
Экзамен
Из всех билетов вызубрив четыре,Со скомканной программою в руке,Неся в душе раскаяния гири,Я мрачно шел с учебником к реке.Там у реки блондинка гимназисткаМои билеты выслушать должна.Ах, провалюсь! Ах, будет злая чистка!Но ведь отчасти и ее вина…Зачем о ней я должен думать вечно?Зачем она близка мне каждый миг?Ведь это, наконец, бесчеловечно!Конечно, мне не до проклятых книг.Ей хорошо: по всем – двенадцать баллов,А у меня лишь по закону пять.Ах, только гимназистки без скандаловЛюбовь с наукой могут совмещать!Пришел. Навстречу грозный голос Любы:«Когда Лойола орден основал?»А я в ответ ее жестоко в губы,Жестоко в губы вдруг поцеловал.«Не сметь! Нахал! Что сделал для наукиДекарт, Бэкон, Паскаль и Галилей?»А я в ответ ее смешные рукиРасцеловал от пальцев до локтей.«Кого освободил Пипин Короткий?Ну, что ж? Молчишь! Не знаешь ни аза?»А я в ответ почтительно и кроткоПоцеловал лучистые глаза.Так два часа экзамен продолжался.Я получил ужаснейший разнос!Но, расставаясь с ней, не удержалсяИ вновь поцеловал ее взасос.…Я на экзамене дрожал, как в лихорадке,И вытащил… второй билет! Спасен!Как я рубил! Спокойно, четко, гладко…Иван Кузьмич был страшно поражен.Бегом с истории, ликующий и чванный,Летел мою любовь благодарить…В душе горел восторг благоуханный.Могу ли я экзамены хулить?1910
Из цикла «Бурьян»
Комнатная весна
Проснулся лук за кухонным окномИ выбросил султан зелено-блеклый.Замученные мутным зимним сном,Тускнели ласковые солнечные стекла.По комнатам проснувшаяся мольЗигзагами носилась одурелоИ вдруг – поняв назначенную роль —Помчалась за другой легко и смело.Из-за мурильевской Мадонны на стенеПрозрачные клопенки выползали,Невинно радовались комнатной весне,Дышали воздухом и лапки расправляли.Оконный градусник давно не на нуле —Уже неделю солнце бьет в окошки!В вазончике по треснувшей землеПроворно ползали зелененькие вошки.Гнилая сырость вывела в углуСухую изумрудненькую плесень,А зайчики играли на полуИ требовали глупостей и песен…У хламной этажерки на ковреСидело чучело в манжетах и свистало,Прислушивалось к гаму на двореИ пыльные бумажки разбирало.Пять воробьев, цепляясь за карниз,Сквозь стекла в комнату испуганно вонзилось:«Скорей! Скорей! Смотрите, вот сюрприз —Оно не чучело, оно зашевелилось!»В корзинку для бумаг «ее» портретДавно был брошен, порванный жестоко…Чудак собрал и склеил свой предмет,Недоставало только глаз и бока.Любовно и восторженно взглянулНа чистые черты сбежавшей дамы,Взял лобзик, сел верхом на хлипкий стул —И в комнате раздался визг упрямый.Выпиливая рамку для «нея»,Свистало чучело и тихо улыбалось…Напротив пела юная швея,И солнце в стекла бешено врывалось!1910
Северные сумерки
В небе полоски дешевых чернилСо снятым молоком вперемежку,Пес завалился в пустую тележкуИ спит. Дай, Господи, сил!Черви на темных березах висятИ колышат устало хвостами.Мошки и тени дрожат над кустами.Как живописен вечерний мой сад!Серым верблюдом стала изба.Стекла, как очи тифозного сфинкса.С видом с Марса упавшего принцаПот неприятия злобно стираю со лба…Кто-то порывисто дышит в сарайную щель.Больная корова, а может быть, леший?Лужи блестят, как старцев-покойников плеши.Апрель? Неужели же это апрель?!Вкруг огорода пьяный, беззубый забор.Там, где закат, узкая ниточка желчи.Страх все растет, гигантский, дикий и волчий…В темной душе запутанный темный узор.Умерли люди, скворцы и скоты.Воскреснут ли утром для криков и жвачки?Хочется стать у крыльца на карачкиИ завыть в глухонемые кусты…Разбудишь деревню, молчи! ПрибегутС соломою в патлах из изб печенеги,Спросонья воткнут в тебя вилы с разбегаИ триста раз повернут…Черным верблюдом стала изба.А в комнате пусто, а в комнате гулко.Но лампа разбудит все закоулки,И легче станет борьба.Газетной бумагой закрою пропасть окна.Не буду смотреть на грязь небосвода!Извините меня, дорогая природа, —Сварю яиц, заварю толокна.1910, Заозерье
Несправедливость
Адам молчал, сурово, зло и гордо,Спеша из рая, бледный, как стена.Передник кожаный зажав в руке нетвердой,По-детски плакала дрожащая жена…За ними шло волнующейся лентойБесчисленное пестрое зверье:Резвились юные, не чувствуя момента,И нехотя плелось угрюмое старье.Дородный бык мычал в недоуменье:«Ярмо… Труд в поте морды… О, Эдем!Я яблок ведь не ел от сотворенья,И глупых фруктов я вообще не ем…»Толстяк баран дрожал, тихонько блея:«Пойдет мой род на жертвы и в очаг!А мы щипали мох на триста верст от змеяИ сладкой кротостью дышал наш каждый шаг…»Ржал вольный конь, страшась неволи вьючной,Тоскливо мекала смиренная коза,Рыдали раки горько и беззвучно,И зайцы терли лапами глаза.Но громче всех в тоске визжала кошка:«За что должна я в муках чад рожать?!»А крот вздыхал: «Ты маленькая сошка,Твое ли дело, друг мой, рассуждать…»Лишь обезьяны весело кричали, —Почти все яблоки пожрав уже в раю, —Бродяги верили, что будут без печалиОни их рвать – теперь в ином краю.И хищники отчасти были рады:Трава в раю была не по зубам!Пусть впереди облавы и засады,Но кровь и мясо, кровь и мясо там!..Адам молчал, сурово, зло и гордо,По-детски плакала дрожащая жена.Зверье тревожно подымало морды.Лил серый дождь, и даль была черна…1910