Чтение онлайн

«Пещерный город» встретил нас хмуро: все норы забиты под завязку. На седловине скопилось много народу, и переходя от пещеры к пещере мы везде получаем от ворот поворот.

«Тут, наверняка, должны быть прошлогодние пещеры, или же новые, которые занесло снегом, пока народ был внизу» — убеждённо предполагает Саша Коваль, и мы разбредаемся по склону, чтобы зондировать снег лыжными палками. Мы зондируем его над теми местами, где навалены небольшие комковатые сугробы: след проделанной пещерокопателями работы. Нащупав нечто перспективное, мы с Валерой раскапываем вход. Удар лопатой — и снег проваливается внутрь, открывая узкий лаз. Валера ныряет в темноту и спустя минуту выползает обратно, припорошенный снегом, как пончик — сахарной пудрой. Отряхивается, с сомнением качает головой. По обыкновению мягко, слегка грассируя, произносит:

— Не нравится мне… Места мало, низкая она какая-то — спину не разогнёшь… Мы там замучаемся…

— Будем дальше искать?..

— Стоит поискать.

Какое-то время мы продолжаем зондировать снег палками и ледорубами, но, в конце концов, возвращаемся к откопанной нами норе.

— Давай, я поснимаю, как ты будешь раскапывать вход — предлагает Валера.

— Давай… — соглашаюсь я, на этот раз жалея, что не выучился на оператора…

Непривычная высота гирями повисает на руках, и каждый раз, когда я разгибаю спину, чтобы откинуть снег, в глазах приплясывают алые змейки… Снежная лопата весит тонну, и после двух совков снега, молодецким замахом отправленных в отвал, я подолгу восстанавливаю дыхание.

Наконец, Валера насытился и убрал камеру в чехол.

— Давай я помашу…

— Помаши…

Валера машет, и я с восторженной завистью наблюдаю, как легко он это делает…

Пещера, в которую мы вселились, более всего напоминала погребальную камеру фараона, но была не в пример холоднее и предназначалась капризным живым людям. То, что в ней невозможно было выпрямиться во весь рост — полбеды, в конце концов, нам в ней не танцульки устраивать, ужасно было другое: на снежных нарах, вырубленных в её стенах, невозможно было сидеть, не склонив голову вперёд или набок. Это особенно мучительно, когда ты устал и страдаешь от недостатка кислорода. Процесс питания и, тем более, питья превращается в этих условиях в изощрённую пытку. Попробуйте склонить голову на плечо и выпить кружку горячего чая, и вы поймёте, о чём я говорю… Кроме того, сидя в такой норе, ты чувствуешь себя погребённым заживо, и хотя никто из нас не страдал клаустрофобией, всё это было довольно утомительно и действовало на психику раздражающим образом.

За ужином обсудили планы на завтра, при этом выяснилось, что на вершину рвусь я один: Лёша плохо себя чувствует, а Валера с Сашей дают понять, что предпочли бы заняться съёмками на седловине, хотя не возражают и против попытки восхождения. В итоге, Лёша высказывается в пользу нашего — моего и обоих операторов — восхождения, и мы тут же начинаем обсуждать время утреннего выхода. Бурное обсуждение быстро заводит нас в очередной тупик. Валера с Сашей чувствуют себя хорошо и уверены в своём темпе, а потому они хотят выйти часов в шесть-семь утра, я же не уверен абсолютно ни в чем, кроме одного: я буду медленнее их обоих, а потому настаиваю на раннем выходе — желательно в четыре, но никак не позже пяти.

— Ян, нам нет смысла выходить в четыре: будет холодно, снимать в темноте мы всё равно не сможем, да и, вообще, — на этих высотах мы с Сашей не в состоянии тебя ждать — это просто тяжело физически…

— Но вам ведь всё равно придётся меня ждать, — иначе, кого вы будете снимать на подъёме?.. А на вершине?

— Не знаю… Будем снимать тех, с кем пересечемся… Не обязательно снимать именно тебя…

— Это значит, я должен буду идти на вершину один?..

— Не знаю… А как ты сам это видишь?.. Мы несём аппаратуру, мы должны снимать… мы всё равно не сможем идти в твоём темпе…

Мы продолжаем какое-то время толочь воду в ступе, гася искры раздражения и взглядами апеллируя к Лёше, но чем он может нам помочь?..

Мы молчим. С оплывших за время ужина выступов потолка, с зарождающихся ледяных сталактитов, капает вода, капли стучат по капюшону куртки, отдаются в мозгу, мешают сосредоточиться. Шея затекла, поскольку уже целую вечность я сижу, склонив голову на бок, как удивлённая дворняга… Надо что-то решать, но голова — чугунная, и мыслительный процесс напоминает скорее броуновское движение, чем поступательное…

Наконец, я принимаю решение, право на которое никто не может оспорить:

— Если завтра будет погода, я выйду в четыре, а вы — когда захотите. В семь, так в семь. Если всё пойдёт нормально, где-то в районе вершины вы меня догоните, а если вы меня догоните намного раньше, то это значит, что мне там всё равно нечего делать, — я поверну вниз.

Я хотел спросить их, смогут ли они пойти вместе со мной до вершины и вниз, если догонят меня в разумные сроки, но после предыдущего разговора не повернулся язык…

— Если мы догоним тебя в районе вершины, мы подождём тебя и пойдём вниз вместе.

Я молча кивнул головой.

В два тридцать прозудел будильник, и то зыбкое нечто, в котором я пребывал, — обрывки снов, затекшая рука, соскальзывающий под уклон каремат, храп соседей — окончательно кристаллизовалось в леденящую реальность, в которой дыхание повисало в воздухе серебряной пылью, и в которой мне предстояло быть сильным, выносливым и принимать безошибочные решения.

На четвереньках, зарываясь по локти в рыхлый снег, выползаю из пещеры. Снежная пыль стекает в зазоры и прорехи одежды — молча матерюсь, стиснув зубы и задерживая дыхание. Выпрямляюсь, стою, пошатываюсь, смотрю на звёзды… Звёзды, звёздочки, звездулечки… — можно выходить…

Соскользнув обратно в пещеру, готовлю себе овсянку, строгаю в неё брусок сыра, крошу сухарь. Кто-то похрапывает, кто-то ворочается, кто-то голосом, похожим на безнадёжно треснувшее зеркало, спрашивает у меня погоду, затем — время…

Заливаю термос, одеваюсь, ещё раз проверяю собранный с вечера рюкзак и выползаю во мглу, в которой нет более звёзд, и загуливает, разминается, низенький ветерок — гонит взашей сонную позёмку.

Погода портится… Где кошки — вчера воткнул слева… Унесло?.. Кошки не может унести… кошки не может унести… кошки не мо… Справа! Ну да — справа… Чертовы ремешки… Снять перчатку… Чертовы ре… Блядь — соскочила!.. ещё раз… ещё раз… Теперь вторую…

На гребне метёт сильнее, но тропа хорошо видна, и не слишком холодно. Не помню, сколько времени я шёл, — возможно, около часа, а может быть всего полчаса, но шлось через силу: то ли недостаточная акклиматизация сказывалась, то ли «мотор» ещё не разогрет, то ли и то, и другое…

Когда я добрался до первых скал, уже вовсю мело. Присел, прислонился к скале.

Надо подумать… будем думать… думаем… Погода — дрянь, — это только начало… Идти можно — да, пока можно, но дальше что… В каком смысле «дальше»?.. Стоп… Думаем… В ТАКУЮ погоду ТАКИЕ как ты не начинают… История повторяется… Надо идти…

Иду ещё пятьдесят метров. Или сто… Или двести… Нахожу затишное место у очередных скальных выходов, сажусь, упираюсь лучом фонарика в снег меж пластиковых ботинок, думаю… Вот оно главное: В ТАКУЮ ПОГОДУ РЕБЯТА НЕ ВЫЙДУТ… Надо поворачивать…

Гора нависает надо мной — безликая, чёрная, я чувствую её враждебное присутствие, вижу стекающие во мраке ручьи холодного порошка, обрывки верёвок, шевелящиеся на ветру, как сухие патлы, — ночная мертвецкая… — я не хочу идти сквозь всё это, для чего мне это нужно?..