Hollywood на Хане
Шрифт:
Ребята выйдут… ребята выйдут, потому что вышел я… Ещё хуже… Надо возвращаться…
Отрываюсь от скалы, бреду вниз по гребню. Прохожу пятьдесят метров. Или сто… Или двести… Зло выругавшись, выругав себя, поворачиваю и возвращаюсь к скалам: под скалой нет ветра, а минут через сорок начнёт светать… Сижу полчаса. Или двадцать минут… Или десять… Тупо наблюдаю, как на глазах заметает мои же собственные следы… Нет… к черту… хватить дурить… Встаю, бреду, посыпаемый колючими иглами, скатываюсь к пещере, спуская по склону волны сухого снега, вваливаюсь… Никто не спит…
— Погода дрянь…
— Правильно, что вернулся. Сегодня никто не выйдет…
Сперва допиваю чуть тёплые опивки из термоса, затем прихлёбываю свежий горячий чай… «Правильно, что вернулся»…
Мы спускаемся в базовый лагерь.
Ниже первого лагеря встречаю идущую вверх колону из десяти корейцев. Дежа вю…
От старого серпантина ничего не осталось: всё перекрыто гигантской лавиной, которая сошла за время нашего пребывания в верхних лагерях… Думаю: «что если?..» Нет… — если бы кого-то накрыло, нам передали бы по связи… Позже, сидя в столовой мы просматривали отснятый Гошей материал: по счастливой случайности ему удалось заснять эту лавину, в которую, по ещё более счастливой случайности, никто не угодил, хотя обычно на этом склоне всегда кто-нибудь да корячится…
Весь склон дрогнул и поехал, раскалываясь на огромные многоугольники, которые, в свою очередь, распадались на многоугольники помельче, а те — перемалывались в пыль, и вся эта неимоверная масса бесшумно сползала, соскальзывала, как соскальзывает на пол толстое пуховое одеяло.
Лавина была такой огромной, что склон горы показался мне частью макета, моделью — нашему мозгу трудно вообразить, что обвал может быть столь огромным…
Оказавшись на морене, поджидаю Лёшу, который, как обычно, медлителен на спусках.
Пошёл снег, потом — град, потом — дождь: непрерывная череда трансформаций и фазовых переходов.
Пока пересекали ледник, промокли насквозь. Брёдем в тумане, из которого ближе к лагерю вынырнули две фигуры и на румынском диалекте английского — словно галечка речная перекатывается — спросили, не видели ли мы группу румын: «три девушки и парень… не видели?..» Сюр… Растворились в тумане, как привидения.
На подходе к лагерю нас встречает Гоша с видеокамерой: снимает наш приход. Стараюсь идти ровно, не спотыкаясь, хотя, возможно, Гоша ищет именно этого: смертельной усталости, согнутых спин, потухших глаз. Плевать!.. Не дождётся… Не от меня… Я БОЛЬШЕ НЕ ИГРАЮ… С капюшона капает вода, мокрые брюки прилипают, холодят колени. Добредаем до палаток, роняем у входа лыжные палки и мокрое железо — всё, пришли…
Девушка с пуховками
В столовой я сидел в обнимку с чайником, периодически припадая к нему небритой, давно не знавшей ласки щекой. Я уже и попил, и поел, но дрожь никак не унималась — она зарождалась где-то под ложечкой и рябью мелких судорог пробегала по всему телу. Мокрым было всё: вкладыши пластиковых ботинок, брюки, термобельё, флисовая куртка… Моя пуховая одежда осталась зимовать во втором лагере, но зима — вот она… здесь и сейчас… Я глажу тёплые бока чайника и пытаюсь шутить между приступами дрожи.
За наш стол присаживается сероглазая стройная девушка, которая внимательно и сочувственно смотрит на меня, на мой роман с чайником, и я нехотя отстраняюсь от своего пузатого друга… С первого же взгляда — по осанке, по рукам, по каким-то неуловимым особенностям движений — я признал в ней скалолазку, и так оно потом и оказалось.
Неожиданно мы начинаем говорить — я даже не помню, кто из нас произнёс первую фразу, — и я тут же почувствовал себя спокойно и комфортно, словно мне на лоб положили мягкую успокаивающую ладонь. Чего бы мы ни касались в нашей беседе, во всём я с удивлением обнаруживал родство и схожесть со своей собеседницей: не формальную схожесть интересов и обстоятельств, а именно — отношения, градуса, пропорции… Это было не знакомство, а узнавание, если вы понимаете, о чем я говорю.
Остро и сладко заныло сердце: я уже заранее чувствовал ностальгию по чему-то редкому и значительному, что могло бы произойти в моей жизни, но, конечно же, никогда не произойдёт… Собственно говоря, УЖЕ не произошло, поскольку мы разминулись с ней во всём, в чем только могут разминуться два человека: в пространстве и, что куда важнее, во времени. Это было, — как опоздать на последний поезд, идущий в нужном тебе направлении, но успеть, к своему несчастью, заглянуть в окно купе, в котором обещалось тебе долгое, счастливое и уютное путешествие…
— Вам холодно?..
— Есть немного… — с коротким смешком, отодвигая чайник и выпрямляя спину…
— Вы в мокром?..
— Да, мы только что спустились. С седловины… На вершину?.. — нет, не ходили, это был акклиматизационный выход. Ну и для съёмок… Съёмки? Ну… мы фильм снимаем… о Хане… Документальный, конечно. Вон Гоша — наш режиссёр… Да-да, — тот, что постоянно ко всем пристаёт со своей камерой…
— Такой шумный молодой парень в тёмных очках?.. Я видела…
— Понятно, что видели, — Гошу трудно не заметить…
— Вас колотит, почему вы не переоделись?
— Да-а… так… не во что… Пуховое всё наверху осталось, а здесь только нижнее. Что мог — поменял, но, по-моему, и оно уже отсырело…
— Хотите мою пуховку?.. — Девушка посмотрела на меня тревожно и участливо, и столовая покачнулась, подняла якорь и отчалила в ночь — волшебную, кружащую бессонным новогодним снегом…
— Я похож на человека, который снимет с девушки пуховку?..
— Нет-нет — у меня их две!.. Сейчас принесу… — и она выпорхнула в морось и слякоть — именно они, а не новогодняя пушистая круговерть царили на леднике, — оставив меня с открытым ртом, в котором медленно замерзали слова благодарности и протеста…
«Какого черта!..» — сказал я себе, мотнул головой, отгоняя смутные мысли, и налил себе ещё одну чашку бывшего кипятка из чайника. Пошарил по столу, не нашел сахара, зажевал конфетку… Прокрутил в памяти…
Внимание девушки было очевидным. В последние годы я обнаружил, что пользуюсь некоторой известностью в узких кругах: меня стали узнавать в базовых лагерях «постсоветского пространства». На меня иногда оглядывались, и я не сразу понимал почему…
«Что-то читала…» — подумал я со странной досадой… — «Оноре де Бальзак, блин!..»
Она вернулась, неся вторую пуховку — чистую и светлую, как её собственные льняные волосы.
— Спасибо вам огромное!.. — я смущённо и неловко натянул на себя пуховку и почувствовал, как ровное доброе тепло обволакивает тело и приливает к щекам.
Она села рядом, положила на стол руки, — длинные узкие ладошки, тонкие сильные пальцы.
— Как вас зовут? Мы даже не познакомились…
— Меня зовут Александра… Саша.
— Меня — Ян. Вы всегда щедро раздаёте пуховки нуждающимся?..