Чтение онлайн

Опоздавшие с явкой евреи и в этот день шли в заключение.

14.XII.41 г.

14.XII я опять пошел к Дворцу труда. В этот день я решил не отлучаться от места заключения весь день, чтобы не прозевать отправки евреев из города. Когда я проходил Совнаркомовским переулком, мимо меня с шумом, с необычайной быстротой промчались несколько громадных длинных грузовиков, закрытых со всех сторон. Из грузовиков неслись дикие женские крики. В последнем грузовике задние занавески были сорваны, мелькали какие-то лица и множество размахивавших рук. Из грузовика несся неразборчивый вопль. И вдруг в прорез этого вопля я услышал женский крик: «Александр Гаврилови-и-ич!» Я окаменел. Вот когда я впервые в своей жизни испытал, что значит это литературное выражение — «окаменеть». Мыслей у меня не было никаких. Я только смотрел и видел пятна белых лиц в темноте черного грузовика. Грузовик домчался до перекрестка с Салгирной улицей и внезапно остановился. Осознание положения еще не проникло в мой мозг. Я хотел рвануться к грузовику, но ноги мои не двигались, как приросшие к месту.

Раздался еще крик: «Леночка!» и грузовик ринулся налево и мгновенно исчез из вида. Как во сне, бессознательно я начал передвигать ноги и тут только заметил, что пальцы мои скручивают папиросу. Несколько очнулся я у порога комендатуры.

Я осознал, что разговариваю с переводчиком. Как будто со стороны услышал собственный голос: «Меня уверяли, что евреев не будут уничтожать. Я хочу видеть коменданта». Переводчик ответил: «Комендант вас не примет. Уходите».

Переводчик ушел. Я чувствовал себя, как просыпающийся от тяжелого сна, и обратился к часовому: «Меня уверили, что немцы евреев не будут уничтожать». Часовой повернулся ко мне спиной. Я постоял, тупо воспроизводя крик из грузовика: «Александр Гаврилович!» — и пошел вниз по улице.

Наконец я сумел закурить скрученную папиросу и пришел в себя. Я начал рассуждать. Вероятно, из грузовика мне кричала Анна Соломоновна, ее крик «Леночка!» обозначал, что я должен сообщить ее дочери о судьбе матери. В этот день я не сомневался, что евреев в автомобилях увозили на казнь. Итак, фашизм довел свое учение до логического конца: только избранная немецкая нация достойна жить, а люди других наций должны быть истреблены. ...

Я начал собирать справки, расспрашивать. Мне передавали, что шоферы, возившие в автомобилях евреев, рассказывают жуткие подробности их казни. ...

Мне передавали такие подробности: евреев мужчин отвозили на казнь отдельно от женщин и детей, всех казнимых немцы раздевали, оставляя их в одних только рубашках. ...

Мне рассказывали, что крестьяне слышали выстрелы при расстрелах, слышали крики евреев, что они видели засыпанные окопы, в которых похоронены евреи. И все-таки я не верил: это были передачи от третьих лиц, но не рассказы самих очевидцев. В таких сомнениях прошло две недели.

26.XII.41 г.

В течение этих двух недель я слышал толки о том, что некоторые евреи не пошли на регистрацию и попрятались, а немцы их вылавливали. Так, я слышал, что инженер Кругликов прятался у своих знакомых до 23.XII, но, возвратившись на квартиру своей сестры, где у него были тайники ~ шкафы или сундуки, был захвачен немцами.

Встретился я в это время с доктором Языджи Татьяной Давидовной (караимка), она рассказала, что у нее во дворе на чердаке прячется еврейка, которую Языджи кормит по ночам, у этой еврейки есть паспорт, который надо только подправить, переделать национальность и имя. Эта женщина думает с кое-каким золотом уехать в район и выдавать себя за русскую.

Я принимал участие в подделке паспорта. Паспорт был готов, женщина перешла жить с чердака на какую-то квартиру, но прожила там недолго и сама явилась в полицию. Нервы ли ее не выдержали, или она надеялась спастись с помощью полиции, — не знаю, но она предала саму себя и, кстати, выдала Языджи как соучастницу. Немцы таскали Языджи в гестапо. ...

Прятавшиеся евреи вылавливались на чердаках, в подвалах, в окопах, в щелях. Значит, находились люди, которые помогали евреям скрываться в своих дворовых тайниках, но находились, очевидно, и специальные ищейки, которые, случайно заметив такого прячущегося, доносили о нем. Под воздействием таких фактов я перестал сомневаться: итак, немцы — истребители чуждых им наций! ...

7.I.42 г.

12 часов ночи. Сильный стук в дверь и безапелляционный приказ: «Немедленно освобождайте квартиру». Нам нечего было расспрашивать, в чем дело, — мы знали, что наши завоеватели не терпят не только возражений, но и расспросов. Насильственная очистка квартир от жильцов в течение одного-двух часов давно практиковалась немцами. Знали мы также и то, что не имеем права брать с собой из квартиры «лишнего» имущества, которое поступало в полное распоряжение немцев.

Сборы были недолги, мы оделись, собрали постели и приготовились уходить. В час ночи нам милостиво разрешили: «Можете оставаться на месте». Немцы заняли только три первых квартиры нашего двора, выкинувши из них в час ночи три семьи с детьми, с больными, со стариками.

Таким же образом были очищены от жильцов Пушкинская улица, часть Кантарной и другие. ...

В конце 1941 года[88] немцы заполнили здание Пединститута, занятое под гестапо, заключенными. Были там и выловленные евреи, и пойманные «грабители» (грабеж, конечно, по понятиям немцев) и преданные доносами партийцы.

Но, несмотря на весь ужас положения, угнетенное население находило в себе мужество укрывать и спасать обреченных на смерть. ...

Так, священник Кладбищенской церкви и священник другой церкви, находящейся на улице Розы Люксембург, крестили несколько евреек, которые как христианки на некоторое время спаслись от угрожавшей им смерти. Эти и другие священники крестили много еврейских детей, которых приютили у себя соседи и русские родственники погибших евреев. ...

Некоторых знаю и я. Упомянутые священники пострадали за свое человеколюбие. Оба были посажены немцами в тюрьму и просидели в ней по несколько месяцев. Мы ожидали их расстрела, но немцы все-таки выпустили их. В течение этого года я встречал и встречаю и теперь евреев: значит кто-то, рискуя своей жизнью, спасает своих ближних. Есть же счастливые люди, которые могут это делать. Такими соотечественниками можно гордиться.

О звериной жестокости немцев ходит много рассказов. Были такие семьи, в которых мужья-евреи эвакуировались, а жены-русские остались с детьми полуевреями. Таких детей немцы выискивали и увозили в гестапо. Матерям немцы разрешали жить дальше, но, как общее правило, матери следовали за детьми, не желая жить без них, подвергаясь казням вместе с детьми.

Называли мне и мужей-русских, погибавших со своими детьми от жен-евреек. По некоторым причинам я не могу теперь обосновать свои воспоминания именами, но будущий исследователь восполнит этот пробел.

Профессор Балабан был пощажен, как крещенный до революции еврей, имеющий жену бывшую княжну. В конце декабря 1941 года он высказал мне свое опасение насчет своей собственной судьбы. Я тотчас вынул свой паспорт и дал ему: «Возьмите и бегите с ним, приклейте только вместо моей свою карточку».

Он разговаривал со мною, держа в руках мой паспорт: «А как же вы будете без паспорта?». «Я подожду месяц-два после вашего отъезда, и когда немцы придерутся ко мне, объявлю, что паспорт утерян. Самое большое, что они могут сделать, это оштрафовать меня, да и то, едва ли успеют, так как возвращение наших войск не за горами». «Так вы верите в поражение немцев?» «Я убежден в этом». «А я не верю. За услугу спасибо, но воспользоваться ею не могу».

Он, вероятно, был таки уверен в своей застрахованности на том основании, что он как доктор был необходим немцам и что его жена русская (или грузинка), княжна, будучи переводчицей, имела у немцев влияние. В апреле 1942 года немцы забрали Балабана. Жена не пожелала расстаться с мужем. Говорят, что чета Балабан садилась в ожидавший их автомобиль в веселом, как бы повышенном настроении, как будто после приема вина или эфира. В квартире до последней минуты играл патефон. Оба они почувствовали себя дурно, стоя перед следовательским столом в гестапо: это была смерть. ...