Чтение онлайн

Три месяца я считала, что было бы попросту непорядочно спросить у Веры, привезла ли она мне любовь. Мало мне, скотине, да. Все мало и мало. Разве то, что она приезжает ко мне с продуктами, не проявление ее любви ко мне. Три месяца ее благотворительность дурно пахла, но я не могла объяснить, что прогнило и где. Вера не была единственным человеком, помогавшим мне тогда. Моя подруга, большая брюзга, неохотно приезжала после работы, привозила сигареты и корвалол, выкидывала их из сумки, кряхтела, называла меня свиньей, потому что я тревожу ее, всем своим видом давая мне понять, что добралась она до меня вообще чудом. И в этом брюзжании было много больше тепла и любви, нежели в Вериных благотворительных визитах. Не богиня, подруга.

Три месяца меня раздражало лицо Веры, когда она оставляла мне деньги и продукты. Три месяца я пыталась понять, какие эмоции она испытывает. Три месяца мне не нравилось все происходящее не только потому, что наступила нужда, но потому, что в этой нужде жила еще одна нужда. Мало мне, все мне мало, всех мало и всего. Три месяца я пытала Веру, очень хотелось узнать, а что внутри теперь. Три месяца я корила себя за ее истязание, но, проснувшись однажды, поняла, что Вера делает Великое Дело. Я не делаю такого дела. А Вера делает. И смотрит она на меня как человек, делающий Великое Дело. Из всех проблем, которыми она окружена, Вера видит только одну проблему, проблему деланья своего Великого Дела. Для тех, кто не работал или мало работал, делание Великого Дела становится навязчивой идеей. Это подвиг. Вот каким было лицо Веры во время денег и яблока, лицом подвига.

Мне не нужно было денег, не нужна была еда. Нужда была, но не нуждалась. Не Верина ошибка, моя. Думаю, Вера так жила все сорок шесть лет, а я еще и не начинала. Зачем мне ее деньги, когда я хочу просто говорить с ней. Зачем мне еда, если мне важно слышать, что у нее внутри. Зачем мне опека. Зачем мне подмена любви милостыней. Зачем мне знать, что я принимаю нелепые правила игры «обмани меня, если сможешь». Зачем Вере в делании ее Великого Дела знать, что у меня есть мое дело, своя тоска. А, главное, зачем нам понимать, что другого не будет.

Мне не хотелось видеть то, что я увидела. Кажется, будто я подсматривала в замочную скважину, в то время как Вера была собой. Только Вера по-прежнему ни в чем не виновата. Ну, а то, что меня немного сплющило, это мои проблемы. Проблемы человека, которого никогда не интересовала тупая как лезвие, злая, сермяжная правда. Эта правда не бреет, она делает из нас инвалидов. А мне всего-то и нужно было, не больше, всего ничего. Не стать поленом. Не стать Гуимпленом после бритья сермяжной правдой. Не умереть пока меня спасают.

Сермяжная правда все же сделала из меня Гуимплена накануне прибытия гуманитарной миссии. Пустота достигла критической массы. На мониторе высвечивалось только одно сообщение, Вера тебя не любит. Больше, уже, навсегда не любит, и еще. Она тебя вообще не любила. С июня по февраль не любила, до июня не любила, и после февраля тоже не будет любить. И работа здесь ни при чем. Холодная, трезвая мысль, которой раньше было отказано в существовании. Вера не любила меня вообще. Тогда к Вере полетел почтовый голубь. Голубь сложно сказал, отпусти. Стало легче, стало тяжелее. Прожитое нами выглядело прошедшим мимо. Никто ни в чем не виноват, даже если я злюсь. Вот закончились сигареты и корвалол, но меня спасла подруга-брюзга. Вот Вера звонит каждый час, но я не поднимаю трубку. Вот умирает надежда, и я не спешу в реанимацию.

А вот в двенадцать ночи Вера стоит у моей двери. После письма с просьбой отпустить она стоит у двери невозмутимо, улыбка и пакет продуктов. Говорю, Вера, мне не нужны продукты, не нужны деньги, забери, уезжай. Просто оставь меня. Сделай однажды то, о чем я прошу, ты ведь читала письмо, зачем же приехала. Откуда ты знаешь, читала я письмо или нет, спросила Вера. Не прочти она письма, не приехала бы успокаивать меня. Голубь внятно доложил, давно наступил край. Вера знала, она читала, но отказывалась уходить с продуктами. По-прежнему видела только один край. По-прежнему края не видела. Вера не любила меня и не отпускала, она меня кормила. Из жалости ли, или потому, что хотела отдать долги, или потому, что именно таким ей представлялось торжество Великого Дела. А для меня, отважного Гуимплена, тогда важнее права на жизнь было право умереть от голода. С Верой или без нее. Лучше без. Из пакета вкусно пахло, я тупо смотрела на продукты и деньги, мне очень хотелось позавтракать в двенадцать ночи, но случилась беда. Да, нужда есть. Нет, не нуждаюсь. Ты помнишь, кто ты. Это вопрос. Помнишь ли ты, кто ты. Никто ни в чем не виноват, даже если Вера злится. Разгневанная Вера стояла в прихожей, курила, и ее лицо тогда не было лицом человека, делающего Великое Дело. Не было лицом подвига. Она тоже тупо смотрела на продукты и деньги. Она не понимала. Вера не понимала, зачем приехала. Не понимала. Пока я принимала ее помощь, понимала. Я отказалась принимать, и Вера перестала понимать. Думаю, она не понимала и тогда, когда я не сопротивлялась помощи, но выявить понимание или его отсутствие при приеме передач не представлялось возможным. Вахта есть вахта.

Не знаю, что Вера сделала с почтовым голубем. Выборочно его слушала или доверилась себе. Или на полпути к ее сознанию голубь застрял в проводах, только она пришла обмануть себя и меня. Гневалась и возмущалась, почему же мне сложно взять продукты. Призывала меня поступить так, как поступил бы разумный человек. Да, именно так. У меня нет денег, мне нечего есть, у меня кончились лекарства и сигареты, я люблю того, кто не любит меня. Три месяца я спрашиваю, что с нами случилось, и три месяца получаю еду. Я не домашнее животное. Не домашняя птица, не канарейка, не попугай, не курица. Не аквариумная рыбка, не рыба, плывущая подо льдом. Я прошу Веру идти со мной, но она не идет. Я хочу пойти за ней, но она никуда не ведет. Тогда я прошу ее отпустить меня, чтобы идти самой, чтобы остаться жить, но Вера собирает гербарий. Все. Это и есть край.

Я разумный человек. Я хочу умереть на своей стройке, а не посреди облупленных декораций. Я разумный человек, и как разумный человек принимаю разумное решение о вводе моратория на ложь. Да, я разумный человек. Стою, молчу, глаза вниз, я разумный человек, я молчу. Жду. Может быть, Вера сейчас скажет что-нибудь. Может быть, она скажет что-нибудь кроме, возьми продукты. Может быть, она скажет что-нибудь волшебное, и это отменит мое понимание происходящего. Это отзовет почтового голубя, тогда я сяду, начну завтракать, съем все, что она принесла. Буду завтракать и слушать. Может быть, ее слова превратятся в музыку. Только пусть скажет. Пусть. Пусть скажет. Да скажи. Говори. Напиши на бумаге. Покажи знаками. Скажи. Скажи. Что не прошло мимо. Что не зря. Что это не галлюцинация. Что это не край. Скажи. Пожалуйста. Говори. Говори. Но Вера не скажет. Со всей нежностью к почтовому голубю, застрявшему в проводах, наступая на горло желудку и будущему, я отнесу чертов пакет с продуктами на лестничную площадку к лифту. Вера прошипит, он там и останется. Встанет, уйдет, а я захлопну за ней дверь и начну танцевать от счастья. Да, как разумный человек я буду танцевать в первом часу ночи под пистолеты и розы. Потому что все разумные люди хотят быть свободными. Абсолютно все.

Через пятнадцать минут я выйду к лифту, чтобы забрать пакет, если Вера его оставила. Но разумный человек внутри меня подсказывал, нет, не оставила. Действительно, не оставила. Как разумный человек Вера забрала все, что привезла. Еще пятнадцать минут я как разумный человек буду безумно смеяться над ее рациональностью. Это такая чума, но без пира. Наверное, я совсем ничего не понимаю в благотворительности. Нет, это понять невозможно. Я сделала бы все что угодно, лишь бы уладить конфликт, лишь бы сгладить. Иначе зачем мне тот, к кому я приехала. Если меня не интересует его мнение о моей помощи, зачем я ему помогаю. И уж определенно, я не стала бы забирать пакет. Это моя к тебе любовь, делай с ней что хочешь, твое право. Оставь себе, распотроши при мне, плюнь мне в лицо, брось в меня куском колбасы. Заставь меня порвать денежные купюры, пусть твоя крыса почувствует себя человеком после куска сыра Brie de Coulomiers. Это моя к тебе любовь. Она не прекращается. Только для тебя, ни для кого больше. Если не возьмешь ты, достанется соседям или тараканам, но это уже твое. Твое. Для тебя. Распорядись, как считаешь нужным. Отнять у себя можешь ты, кто угодно еще, но не я. Ты изменила меня навсегда. Ты меня тоже. Я знаю, кто ты, я принимаю тебя такой. И я тоже.

А пакета нет. Нет его, хоть волком вой. Нет пакета. Его уже никогда не будет. Не для меня он. Не от Веры мне. Не «делай что хочешь», но «делай то, что я считаю нужным». От унижения к унижению. Упав так, что после падения плоть нельзя назвать телом. Действуя по принципу, больше нечего терять. До следующего унижения. Сколько нас таких, сколько. Неблагодарных и тупых, неразумных нас, сколько. Вера не друг никому. Не мать своим детям. Не наседка. Не любовница. Не карьеристка. Не жена. Не огонь. Не спички. Не вода. Не земля. Не проститутка. Не блядь. Не свободна. Не занята. Не луна. Не солнце. Не русалка. Не фея. Не женщина. Не мужчина. Не девочка. Вера бывает такой или другой. Она забыла, когда была собой, а я не знаю, была ли она собой когда-нибудь. В том, что она попеременно всякая, нет редкого очарования. Зато есть редкое искушение. Как много всего, как все интересно. Да, как все интересно. Когда до меня, наконец, дошло, в чем состоит отличие калейдоскопа от подзорной трубы, я купила себе пионерский горн. Он почти нефункционален в плане извлечения звуков. Зато блестит.

Мачеха не пустила меня в квартиру, строго сказав, отправляйся туда, откуда пришла. Я опоздала домой к десяти часам вечера. Поверить не могла, что отец не впустит меня. Стояла под дверью и ждала. Но отец не впустил. Мне было пятнадцать лет. К семнадцати годам я стала крепче и выше. Мачеха стала шире. Она по-прежнему ненавидела меня, но я уже перестала искать причины ее антипатии. Мне было безразлично, почему она ведет себя так, а не иначе. Поэтому, когда она очередной раз подошла ко мне со словами, хоть бы ты что-то полезное в доме сделала, я не раздумывала над ответом. Сделала полезное в доме, просто разбила ей лицо. С одиннадцати лет это было моей мечтой. Я разбила ей лицо и спокойно наблюдала за тем, как она решает для себя вопрос, ответить мне тем же или нет. Конечно, будучи сказочно злой мачехой, она попыталась. Только я больше не была беспомощным ребенком. Я била ее до тех пор, пока она не позвала на помощь отца. Отец разнял нас и указал мне на дверь. Мачеха выбрасывала за дверь мои вещи вместе с вешалками, а я спокойно собирала их, испытывая чувство глубокого удовлетворения.