Чтение онлайн

Валюша помогала тащить две огромные сумки. Маргарита, что в сумках, у тебя же вещей нет. В сумках только книги, Валюш. Вещей действительно не было. На мне серая юбка, белая блузка, под ней бюстгальтер. Первый раз за четыре года на мне бюстгальтер, очень неудачный, похожий на муляж женской груди, в нем неудобно. На голове легкий платочек. У меня коса ниже пояса. Что делать в миру с такой косой. И демисезонные туфли на босу ногу. Жарко, июнь. Мы погрузили сумки в такси. Никто из сестер у ворот не появился кроме монахини, ходившей летом в валенках, она помахала мне. Валюша не могла долго прощаться, ей хотелось плакать. Такси везло меня по улице Труда, на которой располагался монастырь. От улицы Труда, от труда. Я ни разу не посмотрела назад, знала, Валюша быстро закрыла ворота. Закрыла ворота, пошла к себе в келью, начала плакать. Потом вышла на службу, пела или стояла в храме, потом на вечернюю трапезу. Есть не хотелось, она почти не ела. Потом ей приказали мыть посуду, и ее матери тоже. Кто-то чистит картошку на завтра. Другие сестры читают вечерние молитвы. Игуменья, должно быть, не может поверить в то, что больше с ней некому спорить. Потом все идут спать, просыпаются рано, бегут на молитвы. Получают послушания, наряды на работы, выполняют их, никто не ропщет. Репутация монастыря не страдает, пока все делают то, что положено. С подобострастием полируя задние уста вышестоящих. Ведь лет пять назад Игуменья была простой деревенской девочкой, но кто-то же ее научил делать архиерею подарки, убивать сестер на строительстве ради карьеры, носить шелковые подрясники. Кто-то же научил ее посылать Митрополиту клубнику с грядки в хрустальной пепельнице, которую она считала просто красивым блюдом. Кто-то научил ее лгать и притворяться, кто-то же научил ее улыбаться тогда, когда ей грозят выселками. Кто-то же научил ее каждый день жить как во сне. Так кто же. Кто. А потом все учились у нее грамотно лгать Митрополиту, вовремя уклоняться, приседать, исчезать, сервировать стол так, будто Митрополит президент. Подавать ему в нашей трапезной блюда, которые сестры никогда в жизни не пробовали и не попробуют. И Митрополита кто-то научил дарить сестрам коробки с конфетами, прикладывать к ним конверт с деньгами, трепать по плечу. И кто-то не научил его говорить, сестры, попробуйте то, что ем я. Так кто же. Кто научил, кто не научил. С кого спросить за нереальность происходящего. Я ни разу не посмотрела назад. Ни разу. Годы, проведенные в монастыре, это лучшие годы моей жизни. Но если в твоем сердце поселилось сомнение, лучше сразу уходить. Девушка, а куда едем-то, спросил таксист, на вокзал. Нет, не на вокзал. А куда. На улицу Платонова.

Удаленная глава

Аня пришла третий раз. На самом деле, она предложила встретиться выпить кофе, а я предложила прийти ко мне в гости. Почему именно к тебе, спросила Аня осторожно. Разве я смогу обнять тебя на людях, Ань. Она пришла истощенная долгим, бессмысленным романом, окончание которого получилось предсказуемо бездарным. Пришла выцветшей, похудевшей, почти прозрачной, с призрачной надеждой на рассвет. Ты останешься у меня ночевать. Рит, посмотри на себя, разве ты еще что-то можешь. Я ничего не могла и ничего не хотела. Мне не нужна няня, медсестра или домработница, мне нужен единомышленник. В ту минуту, когда меня оставляет призрачная надежда увидеть рассвет, мне нужно знать, что в этих сумерках вместе со мной бродит друг. Рядом со мной, плечом к плечу или на расстоянии вытянутой руки. Дотронусь ли до него, докричусь ли, достучусь ли, это не так уж и важно. На моей футболке надпись открылась, я выкрасила волосы в красный цвет. Добро пожаловать. Аня, ты изменилась. Ты тоже изменилась. Нет, ты сильно изменилась. Никто за последние пять лет не смотрел на меня с такой болью во взгляде. Ее неподдельно мученическое выражение лица напоминало византийскую иконопись. В русской иконописной школе лики Святых строгие, иссушенные болью, без единого намека на заурядность, человеческую общность в слабости. Византийская школа иконописи представляет в изображениях страдание и покорность. Покорность сглаживает превосходство страдания. От этого в русской иконописи читается, мы отдали жизнь за веру. Мы стяжали смирение и отдали жизнь за веру, читается в византийской иконописи. Лицо Ани передавало покорное страдание, пусть даже ее жизнь и остается далекой от жизней Святых, запечатленных обеими иконописными школами. За покорным страданием проявлялась воля, которую я не замечала в ней раньше. Не центростремительная сила, вменяющая рассудку необходимость устоять, но сила, образующая личность.

Она оставалась у меня, мы проводили ночь вместе и засыпали под утро. Любили друг друга порционно, будто обедаем в столовой. Теряющий свежесть салат, остывшая котлета, две ложки жидкого картофельного пюре, компот из сухофруктов. Аня не могла отпустить себя. Не могла, не хотела, не отпускала. Навсегда меня любила, навсегда мне не верила. Нас тянуло друг к другу, но называть вещи своими именами Аня тоже не могла. А вдруг я. А вдруг. Упрекает, ты, Рита, нестабильный человек. Думая, что я человек нестабильный, она никак не трудилась над отношениями. Из-за того, что над отношениями она не трудилась, они лишались ее участия. Лишенные всякой связи с ней, отношения теряли смысл и исчезали. Третье пространство, могущее принять нас обеих, не выстраивалось. Обнаруживая его отсутствие, Аня переставала чувствовать стабильность, говорила, Рита, ты нестабильный человек. Да, я такой человек. Я просто наблюдала за ее внутренней борьбой. Мы просыпались поздно, завтракали в два часа дня, и еще два часа разговаривали на кухне. Потом Аня начинала торопиться, спешно собиралась, уходила, пока. Пока, и всё. Не обнимала, не говорила, буду скучать, не вглядывалась в меня, пока. Привет, Анечка. Приходила она так же невыразительно, как уходила, словно в ее визитах нет ничего особенного. У нее не было сил тратить себя, у меня не было сил убеждать ее в том, что мы с кошкой ей очень рады. Рита, я не нужна тебе. Да, я такой человек. Теперь я такой человек, каким ты хочешь меня видеть. Читаю постановление за постановлением, иногда не выдерживаю, срываюсь, спорю. Среди многочисленных ее предположений «а вдруг», мне хочется дождаться приятного. А вдруг я не подведу. Вдруг ты нужна мне, вдруг я тебе не нужна. А вдруг нужна. Вдруг ты совершенно ничего не понимаешь. Аня решала, когда прийти, когда остаться, когда уйти. Она решала, что нужно нам, исходя из того, что было нужно ей. Она точно знала, я ее не люблю. Ты меня не любишь. Анечка, нет, люблю. Не любишь, это не любовь, нет того самого порыва. Аня, помнишь, чем заканчивались для меня те самые порывы. А наши с тобой такие странные отношения, чем заканчивались. Когда как, Ань, когда как, ведь сейчас всё не так как раньше. Рита, да ничего не меняется. Это не так. Так это, ничего не меняется, ты вновь начала меня придумывать, у тебя сложный период, тебе просто нужен кто-то рядом, это что, любовь, что ли. А что это по-твоему, Ань, я не нуждаюсь в сиделке, не прошу тебя приходить каждый день, потому что мне скучно, не обязываю тебя исполнять супружеский долг, объясни, зачем мне тебя придумывать. Не знаю. И я не знала, зачем Аня пыталась убедить меня в том, что я не люблю ее. Аня, ты можешь сказать, какими видишь наши отношения. Мы друзья, Рита. Друзья не спят. Ну чего ты хочешь от меня, не понимаю. Аня, я хочу, чтобы мы уже выяснили, что между нами происходит, что и зачем. Природа наших чувств друг к другу не предполагает дружбу, мы можем разбежаться вообще, а можем продолжать оставаться любовницами. Рита, я пока не хочу вступать в интимные отношения. Вступив в интимные отношения со мной, она не хотела в них вступать. Я не спросила ее, зачем она вообще легла в мою постель. Не спросила, думает ли она сейчас обо мне. Меня нисколько не волновало наличие или отсутствие между нами интимной близости. Слушала рассуждения о дружбе и нелюбви, размышляла, что с ней вообще происходит. Думала о воле, проступившей в чертах ее лица, о покорном страдании, о том, что она саму себя съедает, и я к этому жестокому аттракциону не имею совершенно никакого отношения. Аня судила меня за то, что сама не нуждалась во мне, не любила меня, не понимала меня и меня придумывала. Ответь, Рита, если рядом с тобой человек чувствует себя тупым, это чья проблема. Ань, это его проблема. Ну конечно, Рит, как может быть иначе. Может быть иначе, если я унижаю его, сознательно подавляю. Но рядом с умными людьми человек должен чувствовать себя хорошо. Теоретически, да. А если с тобой он чувствует себя отсталым, то что. То это его проблема. Вот так ты и относишься к людям, Рита, почему тебе кажется, будто ты всегда лучше тех, кто рядом с тобой. Мне не кажется. А что тогда. Я и есть лучше. И в этом ты вся, торжественно резюмировала Аня, уличив меня в высокомерии. Ань. Что. Все о чем мы говорим, полная ерунда. Естественно, раз ты так думаешь, значит, ерунда. Да, Ань, это ерунда, а я устала, ты судишь меня и судишь, конца процесса не видно. Я люблю тебя, пока ты теоретизируешь, как я тебя не люблю. У меня нет сил ссориться, оправдываться, объясняться. В моей жизни этого быть не должно и в моей жизни этого не будет. Рита, ты и сейчас говоришь о своей жизни, для тебя главное, происходящее с тобой. Да, именно так, поэтому всей этой ерунды в моей жизни быть не должно и не будет. Не будет, Аня, не будет.

Маргарита, мама предлагает вам пожить у нас после того, как вы уедете из монастыря. Зачем, Влада. Мама считает, вам будет сложно сразу уехать в Кишинев, вы же не знаете, что теперь происходит в миру, останьтесь у нас хотя бы на неделю, а потом решите, как быть дальше. Я думала над предложением матери Влады, оно казалось мне разумным. Не думала над тем, что в их квартире между мной и Владой может произойти что-то страшное, совсем не думала, такой поворот событий казался безумным. Не думала над тем, исходила ли инициатива пожить у них действительно от Ольги Михайловны, или же она поддалась уговорам Влады. Мне не хотелось возвращаться в Кишинев, меня не оставляла надежда на то, что Митрополит одумается. Игуменья тоже могла одуматься. В конце концов, даже я могла одуматься. Хорошо, Владуся, соберу вещи и поеду к вам. Такси везло меня по улице Труда на улицу Платонова. Мир вокруг казался чужим, но теперь он мой. Я сняла платочек с головы, голова дышала и волновалась. Водитель еле поднял огромные сумки на второй этаж. Звоню в дверь, дверь открывает счастливая Влада, рядом стоит Ольга Михайловна. Маргарита, проходи, хочешь есть. Да, хочу. Вот суп готов. Я ела куриный суп первый раз за четыре года, и он не произвел на меня никакого впечатления. Первый раз за четыре года слушала на кухне радио. Первый раз за четыре года смотрела телевизор. Первый раз за четыре года сидела в комнате рядом с курящим человеком. Ольга Михайловна красиво курила. Смотрела на сизый дым, вспомнила, как курила до монастыря. Первый раз за четыре года пила вино, которое мать Влады наливала в бокалы. Она пыталась отвлечь меня от грустных мыслей, поэтому мы не то что бы отмечали мою свободу, но все больше пили за здоровье друг друга. Произносить тосты бессмысленно. Давайте выпьем за то, чтобы в твоей жизни все устроилось, Маргарита. Я говорила, давайте, а про себя произносила молитву, Господи, помилуй меня и помоги мне. Первый раз за четыре года прикоснулась к бокалу. Тарелки, ложки, вилки, чашки не алюминиевые. В туалете можно сидеть, стульчак не сломан. В ванной можно принимать ванну, все хорошо. Все настолько хорошо, что не совсем понятно, что делать с таким благополучием.

В ванну пойдете, спросила Влада не очень уверенно. Да, пойду. Хорошо, вот полотенца. В монастыре мы все мылись раз в неделю, чаще не получалось, у нас не было на это времени. Стою в ванной, смотрю на себя в зеркало, думаю, не постирать ли мне эту косу до пояса. И когда она высохнет, если я вымою голову. Она быстро высохнет, Рита, у них наверняка есть фен. Ведь есть фен на этом свете. Смотрю на себя в зеркало. Что мне надеть после ванной. Влада постучалась, Маргарита, я принесла вам халат, возьмите, он на дверной ручке. Хорошо, Влада. Маргарита, я буду спать на диванчике, где спит Владуся, а вы с ней тогда будете спать в этой комнате на моем диване. Хорошо, Ольга Михайловна. Главное сохранять спокойствие. Влада тоже сохраняла спокойствие. Ну, фильм закончился, я пойду, а вы ложитесь, Влада, давай укладывайся, Маргарита устала сегодня. Спокойной ночи. Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, Ольга Михайловна. Мы с Владой остались в комнате одни. Можно я лягу у стенки, Владуся. Да, конечно. Главное сохранять спокойствие. Влада выключила свет, легла рядом, мы о чем-то болтали, перешептывались. Ольга Михайловна заглянула со словами, девочки, хватит болтать, засыпайте. Хорошо, мама. Хорошо, Ольга Михайловна. Давай спать, Владуся. Да. Главное сохранять спокойствие. Влада осторожно пододвигалась ко мне, будто случайно касалась моей руки, прижималась к плечу, но я сохраняла спокойствие. Владу трясло, меня, наверное, тоже трясло, но я не шевелилась. Пришлось повернуться на правый бок, лицом к стене. Никогда не засыпала на правом боку. Лежала, сохраняя спокойствие, пока Влада гладила меня по голове, заботливо поправляла одеяло, сбивчиво дышала мне в затылок. Потом она начала засыпать, ее дыхание становилось размеренным, Влада обняла меня, как ребенок, тискающий мягкую игрушку, обняла и уснула. С ума сойти, подумала я. Повернулась на левый бок, Влада спала, я поцеловала ее в лоб, обняла, как ребенок, и провалилась в глубокий сон. Девочки, подъем, Ольга Михайловна открыла дверь. Уже вставать, да. Маргарита, уже одиннадцать часов. Сколько. Начало двенадцатого. Первый раз за четыре года я не проснулась в половину шестого. Надо же, а, ну надо же, Владуся, сколько мы спали. Почти двенадцать часов. Пойдешь со мной к секретарю Митрополита. Пойду. Тогда собирайся по ускоренной программе, там после обеда уже некого ловить.

Я выстояла очередь на прием к секретарю Митрополита, который знал меня, всегда приезжал к нам вместе с Митрополитом на службы. Вошла в кабинет, благословите, отец Евгений. Он сделал озабоченное лицо. Отец Евгений, вы, наверное, знаете, Митрополит запретил мне петь здесь. Да, знаю, это неприятно, но приказ есть приказ. Не спорю, но мне некуда возвращаться, поймите меня правильно, меня нигде не ждут. Может быть, вы сможете как-то повлиять на решение Владыки. Отец Евгений молчал и думал. Маргарита, давай поступим так. У тебя есть сейчас деньги. Нет, денег нет. А есть, где жить. Да, мне с квартирой помогли. Значит, вот возьми деньги, на первое время тебе должно хватить. Тех денег, что он дал, должно было хватить не только на первое время. А у кого же ты живешь, Маргарита. Мне помогли друзья, и не хотелось бы, чтобы об этом узнал Митрополит или Игуменья, вы понимаете. Понимаю, но я предлагаю тебе другой вариант, давай я сниму тебе квартиру. Отец Евгений, простите, не совсем поняла вас. Я сниму для тебя квартиру, оплачу ее, а ты будешь в ней жить. Нет, отец, не могу. Почему не можешь, я хочу тебе помочь. Да, вы хотите мне помочь, и все же я не могу так обременять вас. Он недовольно поморщился. Ну хорошо, давай так поступим, я буду искать возможности поговорить с Митрополитом, а ты пока приходи в мою церковь. Приходи по субботам и воскресеньям. Мне же запрещено петь, отец Евгений. Я не сказал, что ты будешь петь, просто ходи на службы, после служб подходи ко мне в кабинет, я дам тебе еще денег. Хорошо. А если передумаешь насчет квартиры, скажи, ладно. Да, спасибо вам. Давай, держись, суббота завтра, вот завтра и приходи. Да, приду.

Как все прошло. Отвратительно, Владуся, просто отвратительно. Почему. Он предложил мне снять квартиру. Влада остановилась. Что, серьезно. Абсолютно серьезно, и это самое печальное. Дал денег, сказал приходить в его церковь по субботам и воскресеньям, за то, что я отстою службу, он даст еще денег. Поверить в это не могу. Я тоже не могу, Владуся. Я не могла поверить в то, что человек, благословлявший меня четыре года, предлагает квартиру. В монастыре его принимали почти так же, как Митрополита. Зачастую, именно от его мнения или настроения зависело решение чьей-то судьбы. Не от Митрополита, именно от отца Евгения. Влада, я хочу курить, давай купим сигареты. Ты начнешь курить, Влада перешла на «ты». Да, мне хочется, и еще давай заедем потом на рынок, купим продукты, то, что любит мама, то, что ты любишь. Хорошо. Мы шли по городу, приближались к рынку, из ларьков раздавалась музыка, которую я никогда раньше не слышала. Влада рассказывала, кто поет. Модно это сейчас или не модно. Владуся, что такое куриные окорочка, это как. Ну, куриные окорочка это просто куриные ножки. Что, именно ноги. Ну не ноги, ляжки куриные. А, понятно, а почему называются окорочка. Не знаю, вот они появились и все. Кроме куриных окорочков появился напиток спрайт, и фанта, и мороженое ста тысяч сортов, и шоколадные батончики марс, и другие батончики. Возле рынка полная женщина продавала китайские разноцветные трусы с кружевами. Я выпила спрайт, и фанту, и доктора пеппера, съела шоколадные батончики, несколько порций мороженого, ознакомилась с ассортиментом колбас и сыров. Владуся, мне нужны эти разноцветные трусы. Зачем. Попробовать, кроме того, у меня нет трусов. А еще вот прокладки, я видела в монастыре, некоторые сестры пользовались. Влада терпеливо рассказывала мне обо всем, что появилось на прилавках за эти четыре года. Владуся, и мне нужен бюстгальтер, у меня в этом нечеловеческая грудь. Мы скупили полрынка. Давай купим еще бутылку вина для Ольги Михайловны. Да, мама обрадуется. Ольга Михайловна обрадовалась. На ту сумму, которую дал отец Евгений, можно было спокойно жить месяц, но я тратила его деньги с особым цинизмом. Мне доставляла удовольствие мысль о том, что мы не станем экономить, меня утешала возможность порадовать Владу, ее мать и еще бабушку, впавшую в маразм несколько лет назад. Пошли погуляем, Владуся. Мы вышли в парк, я зашла в кусты. Влада протянула мне сигарету. Ты будешь. Да, Влада тоже взяла сигарету. В отличие от меня она держала ее уверенно. Втихую от матери покуриваешь, Владусь. Иногда беру у нее сигареты, а так чтобы постоянно нет, не курю. Я закурила, сознание приятно растворялось. Земля вертится. Что. Владуся, говорю, Земля вертится. Вообще или сейчас. Я посмотрела на небо, все вокруг меня кружилось. Вообще, Владуся, сейчас и всегда. Давай присядем, сейчас она вращается с немыслимой скоростью. Мы сидели в парке, зачем-то в кустах, сизый дым обволакивал приятный июньский вечер. Тогда я выкурила несколько сигарет подряд, чтобы привыкнуть. Что будешь делать завтра. Завтра суббота, пойду на службу к отцу Евгению, ты пойдешь со мной. У меня же служба в Соборе. А, да, но у тебя раньше закончится, давай встретимся где-нибудь в городе, мало ли что там случится. Давай, если хочешь, жди меня там после службы, или перехвачу тебя. Ладно.

Ольга Михайловна поинтересовалась, как прошла моя встреча с секретарем Митрополита. Я не стала скрывать от нее правду, рассказала все как есть. Мда, произнесла она. Схожу завтра к нему, посмотрим, но, кажется, шансов остаться нет никаких. Еще не все потеряно, Маргарита, может тебе с Игуменьей поговорить. О чем. Об отце Евгении. Поговорю. Схожу к нему завтра, поговорю с ним, а послезавтра поговорю с ней. Давайте, девочки, ложитесь, спокойной ночи. Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, Ольга Михайловна. Вторая ночь в квартире Влады прошла так же, как первая. Разве что уснуть Влада не могла дольше, поэтому мне пришлось дольше лежать на правом боку. Я плохо спала той ночью, проснулись мы вновь достаточно поздно, а день прошел в ожидании вечера. Влада вышла проводить меня, мы курили в какой-то подворотне, тогда же я увидела, насколько ничтожен этот город со всем происходящем в нем. Это не Вавилон, не Содом и Гоморра, это какая-то жутко примитивная архитектурная и идеологическая конструкция, это концентрационный лагерь для добровольцев. Гетто для здравого смысла, счастья, успеха. Смерть всего стоящего, ренессанс абсурда. Не вертится больше. Нет, Владуся, она остановилась. Маргарита, если что, ты просто беги оттуда. Да, Владуся, если что, я просто уйду. Влада посадила меня на троллейбус, пятнадцать остановок, я хорошо помню пятнадцать остановок. Никакие разноцветные китайские трусы не могут спасти этот город. И куриные окорочка, спрайт или батончики. Седьмая остановка. Здесь невозможно спиться, здесь сразу нужно стреляться, достигнув совершеннолетия. В троллейбус с криком «обилечу», вошла очередная неудачница. Девушка, подергала меня за рукав, вас обилетить. Не нужно меня обилечивать, сколько стоит проезд. Так я ж вам говорю, давайте обилечу. Четырнадцатая остановка. Не нужно меня обилечивать, продайте мне билет. А я вам что говорю, давайте обилечу. Четырнадцатая. Меня не нужно обилечивать, продайте мне уже билет, мне выходить, это пятнадцатая остановка, дайте сюда билет. Чокнутая какая-то, я ж вам и говорю, давайте обилечу. Пятнадцатая. Возьмите деньги, компостируйте сами.

У Влады красивые руки, тонкие запястья, длинные пальцы, выразительная кисть со странными изгибами и легкой асимметрией. Руки Валерии не очень красивы, пальцы короткие. У Светы руки постарели раньше времени, перед дождем кисти и запястья опухают. Руки Оли худые, если она сжимает кисть в кулак, получается смешной маленький кулачок. Руки Наты похожи на руки ребенка, косолапые ручки, детские. Руки Инги крестьянские, с широкими запястьями, квадратной формой ногтей, крепкими пальцами, ее руки нельзя баловать украшениями. Руки Насти сумасшедшие, невероятные, пальцы художественно искривлены, они притягивают к себе множеством изъянов, эти руки самые красивые из всех рук, прикасавшихся ко мне. Руки Оли правильной формы, ничто в них не привлекает внимание. У Лены руки влажные и прохладные, красивые. У Даши руки рабочие, ровные пальцы, ладони шершавые, теплые. Руки Марины очень странные, патологически влажные и прохладные, всегда немного одутловатые, кажется, ее руки вчера пили, а сегодня у них похмелье. У Ани руки прозрачные, пергаментные, хрустальные, хрупкие, беспокойные. Руки Веры огромные, словно созданы работать веслами, грести, сгребать в охапку, но ее руки красивы, им идут украшения. Двадцать шесть рук обнимали меня, гладили по щеке, теребили волосы на голове, махали в след, показывали козу, показывали, все хорошо. Двадцать шесть рук тянулись ко мне и меня отталкивали. Сто тридцать пальцев чертили контур, касаясь моих губ, терли морщину на моей переносице, оставляли синяки на теле. Сорок пальцев входили в меня и выходили. Выходили, потом долго пахли мной. Семь пальцев крутили у виска, объясняя, насколько я не права. Пять пальцев грозили, были похожи на знак «прочие опасности». Тринадцать пальцев стучали в грудь, говоря, там есть что-то. Шесть пальцев стучали в мою грудь, спрашивая, есть ли там что-нибудь. Пять ладоней открылись, чтобы взять ключи от моей квартиры. Пять ладоней открылись, чтобы вернуть ключи от моей квартиры. Две ладони наказали меня пощечиной. Один локоть разбил мне во сне губу, я спала, ничего не почувствовала. Влажные, прохладные, шершавые, надежные, ровные, красивые, сумасшедшие. Истеричный Шива мечтал стать прорабом, но руки его не слушались. Он любил кирпичи и цемент. Руки любили рисовать, листать журналы, считать деньги, перебирать пластинки, вышивать гладью, скручивать сигареты с вишневым табаком, поворачивать руль, аплодировать, записывать номера телефонов, набирать едкие письма и прощальные sms, носить сумки, тонуть в песке, лепить снеговиков, потирать виски, смиренно лежать на груди, агрессивно жестикулировать, вытирать слезы, прятаться в перчатках, греться в карманах. Шива сходил с ума. Двадцать шесть рук обвили его подобно дикому винограду. Рыба плыла подо льдом. В небе летела птица. Злой кабан искал под орехом желуди. Дрова в камине не горели. Ты неудачник, сказала Шиве Веста. Знаю, ответил Шива и закричал дикому винограду, отвали. Двадцать шесть сухих веток упало к ногам Шивы. Он собрал их, бросил в камин. Неудачник, повторила Веста, кто вместе с тобой будет хранить очаг в этом доме. Шива ей не ответил.

Я знаю мужчину, которому изменяет жена. Он наблюдает за ней. Ему нравится, что она, как денежная банкнота, пропитана чужим запахом, измята, всегда в обороте, при деле. Спала с его друзьями, не переставшими быть ему друзьями, и после этого не перестала быть ему женой. Потолок в их квартире не дал трещину, стены не рухнули, постельное белье не сгорело от безумной похоти. Мужчина уверен, жена умна, учит немецкий, она еще не нашла себя, не может заняться делом, ее измены обратная сторона скуки. Оправдывая жену, сам изменяет ей. У него стресс, постоянное напряжение, работа, ответственность. Мужчине необходимо чувствовать заботу. В будущем он видит себя значимой фигурой. В будущем его жена видит себя женой значимой фигуры. В будущем любовники его жены видят себя любовниками жены значимой фигуры. В будущем его любовницы видят себя любовницами значимой фигуры. Одному Богу известно, видит ли их будущее.

Знаю женщину, чья жизнь похожа на порнографический мультфильм, космическую битву двух фаллосов за право обладать вселенским влагалищем, последней надеждой зеленых, вымирающих сперматозоидов. Когда-то женщина понимала, где верх, где низ, сейчас нет, надеется, фаллическая феерия не прекратится. Любовь это покой, переспросила она меня возбужденно, нет, любовь ведь постоянная борьба, это война, война. Злой красный фаллос заостренной боеголовкой летит к Земле, звучит сценическая кантата Carmina Burana, фаллос не сгорает в плотных слоях атмосферы, не уменьшается в размерах, свирепый и беспощадный он настигает беспечную школьницу, мечтающую о сексе, школьница умирает плохой. На мой вопрос, зачем приглашать девушек по вызову, женщина отвечает, становится спокойно, если прижаться к груди проститутки. Любовь же война.