Чтение онлайн

— Что ж ты, Барабанов? От кого от кого, а от тебя я этого не ожидал.

Венька смущался, переступал с ноги на ногу, отводил глаза и молчал.

Получив нагоняй (а нагоняя Вениамин опасался больше всего на свете), он с еще большей осторожностью приступал к очередной работе — долго проверял станок, пересчитывал детали, осматривал их со всех сторон, выискивал брак, который мог сделать другой станочник на предыдущей операции. И только после этого нажимал на кнопку с надписью «Пуск».

Станислав сдружился с Барабановым; ему нравилось смотреть, как тот работает, и он почти с первых дней начал подражать ему. А однажды Барабанов подошел, взял из рук Станислава доску, которую тот никак не мог затолкнуть в «пасть» рейсмусного станка, и сказал:

— Вот так надо.

И ушел, даже не обернувшись. Но именно с того дня и началась эта дружба.

Станислав заметил, что лицо Барабанова всегда и всюду, во всех случаях жизни остается равнодушным. Можно было подумать, что Вениамин никогда и ничем не интересуется, никогда ничему не удивляется.

Зато удивился Станислав, когда в день его первой получки Вениамин коротко сказал:

— Положено обмыть.

Станислав несколько растерянно ответил:

— Пожалуйста, Веня. Только я не пью.

— Пошли, — сказал Вениамин.

После окончания смены, в пятом часу вечера они вышли из комбинатских ворот и направились в сторону сельповского ресторана; но… прошли мимо.

— Мы куда идем?

— На станцию.

Станислав пожал плечами; он вспомнил вдруг о Марине, у которой отец часто покупал водку, когда пил.

— Срежем путь, — сказал Барабанов, и они вышли на железнодорожное полотно; и Станислав вспомнил, что совсем недавно они бежали с Юркой по этим самым шпалам, опасаясь опоздать на поезд.

— Станция далеко, — неожиданно объяснил Барабанов. — Знакомых мало.

Вскоре они сидели в сумрачном помещении железнодорожного буфета, перед ними стояли на столе бутылка водки, стаканы, закуска.

Станиславу никогда не приходилось бывать здесь. Вот, она, Марина Фабрициева, к которой отец ходил за водкой. Тощая, высокая, черноволосая. Стоит за стойкой, улыбается неживой улыбкой, отпускает посетителям хлеб, сыр, колбасу, кофе, водку, пиво. Руки так и мелькают. В синем от табачного дыма воздухе носятся голоса: «Мариночка, два пива!», «Мариночка, плесни согревающего…», «Закусить дашь чего-нибудь, Мариночка?», «Кружечку налей — за мной не заржавеет!» И она вертела головой туда-сюда, стараясь всем улыбнуться, всем угодить.

Узнала она Станислава? Вряд ли. Тем более, что не он подходил к стойке, а Вениамин. И водку брал, Вениамин.

Вениамин поднял стакан, легонько ударил им по стакану Станислава:

— За твою первую зарплату!

Острый водочный дух ударил в ноздри, и появилось ощущение безнадежности.

— Я не пью, Веня…

— Я тоже… Пей. Ты не нюхай.

Станислав помедлил, неприязненно глядя то на стакан, то на лицо Барабанова. Понял, что сочувствия не дождется, снова поднял стакан, маленькими глоточками начал вливать в себя жидкость; водка обожгла ему горло; он почти задохнулся, но продолжал вливать спиртное в себя, увидев краем глаза, что Барабанов осушил свой стакан до конца. Затем Станислав схватил с блюдца соленый помидор, начал совать его в рот, раздавил зубами и нёбом сочную плоть, и сок полился в горло, очищая его от водочного духа. Барабанов смотрел на Станислава и молчал, жуя бутерброд с засохшим, прогнувшимся сыром.

— Гадость, — сказал Станислав.

Но через несколько минут в желудке у него разлилась приятная огненная река, лицу стало горячо, в голове побежали разные хорошие мысли. Неожиданно Станислав понял, что Барабанов — замечательный человек, великолепный друг, с которым никогда и нигде не пропадешь. Вдруг Станислав осознал, что мир прекрасен, что все люди прекрасны, и даже Фабрициева Марина, которая буфетчица и которая… Что? Что ты сказал, Веня? Закусить? Да я и так ем, как… Я не сачкую! Нет, правда, Веня, ты молодец…

— Кури.

— Я не курю, но ради дружбы…

— Тогда не надо, а то привыкнешь еще.

— Надо! Все надо! — Станислав схватил папиросы, схватил спички, прикурил, вдохнул в себя дым так, как это легко и вкусно делал Вениамин, но дым в легкие не пошел, встал поперек горла — ни туда, ни сюда, и Станислав громко закашлялся и кашлял долго, до слез, пока Вениамин не поставил перед другом кружку пива. Станислав хлебнул пива — и кашель кончился, и снова стало легко и радостно. Все исчезло куда-то, осталось только это з-замечательное лицо Вениамина Барабанова… Какой человек, а? Никаких лишних слов, делает свое дело — и все. К-какой человек!

— Веня, объясни мне вот что, если можешь… Почему мы сюда пришли?

— Все сюда идут.

— А почему мы пришли?

— Стас, порубай, а?

— Я сытый…

Слова Вениамина потонули в каком-то шуме, лицо друга исчезло, а кто-то с усами пытался доказать Станиславу, что пиво «Жигулевское» лучше «бархатного», потому что…

— Потому что ты дурак, дед, — услышал Станислав свой голос. — Лучше!.. Ха-ха! Да чего ты понимаешь в этих… как их… обрезках… А где Венька? Венька!..

Станислав увидел перед собой красные губы, улыбающиеся губы, круглые глаза, в которых ничего не было, а если что и было, то непонятно, что именно.

— Станислав, неужели это ты? Боже, как ты напился!

— Да, это я! В-вам… не н-нравится, что ли? А это вы? А-а, это вы! Мне отец рассказывал о вас… много… всякого… разного хорошего. Не желаете со мной на будер… бурдер… шафт? Как вас по батюшке?..

— Стасик, пойдем, я тебя провожу.

— Вы не отвечаете на вопрос?.. Странно… Где же я вас видел? Почему у вас такие красные зубы… з-з-з… губы, вот чего я не могу никак понять, х-х-хоть и бьюсь головой об стенку, чтобы осознать это явление, которое… э-э…

Но вдруг, поймав новую мысль, Станислав прищурился и заговорщицким тоном спросил:

— Вам из-звестно… одно имя? А? Ха-ха-ха!.. Вах-х-хтомин… А? Клавдий Сергеевич… Ч-ш-ш-ш… Между нами говоря…

Лицо Марины плавало в тумане, чего-то не хватало в этом лице, но чего — Станислав не пытался понять, продолжал бессвязно лопотать что-то; словно со стороны доносился его собственный голос, который перебивался голосом Вениамина Барабанова:

— Пойдем, Стас…

Они долго куда-то шли по шпалам, и казалось, что железная дорога никогда не кончится, что она будет и будет вот так плыть — наплывать — уплывать; Станиславу хотелось лечь и отдохнуть, но кто-то удерживал его, не давая упасть, и Вахтомин не мог понять, кто это. Он только чувствовал, что не может пошевелить руками.

Он увидел очень знакомое, очень хорошее лицо; он знал, что это лицо никогда не сделает ему зла; он знал, что любит эти глаза и эти длинные пушистые белые волосы.

— Стасик, что с тобой случилось? — произнес очень знакомый и тоже очень хороший голос — голос, который был ему дорог, и Станислав снова безуспешно силился вспомнить, кому этот голос принадлежит. Станислав хотел ответить, что ничего не случилось, но язык не повиновался ему.

— Он пьян, — сказал кто-то над ухом.

— Ведите его сюда.