Чтение онлайн

А тем временем еще в одной комнате Джей Марч слушал, как другой военный, старший сержант Джек Уилер, рассказывал, что делали они с Марчем после того, как у них на глазах погиб Харрелсон и Уилер увидел идущий в сторону от верха «Бермы» тоненький провод.

Провод был красный, и из всей палитры дня этот цвет запомнился Уилеру лучше всего — настолько нагло вдруг прочертилась эта краснота на коричневом фоне земли и древесных стволов и на зеленом фоне травы и листьев. В двуцветном мире, каким он был до того, как добавился оранжевый цвет огня, как можно было не заметить красный провод? Как получилось, что ни один из них не обратил внимания на то, что теперь казалось Уилеру, скользившему по проводу взглядом, бросающимся в глаза? Выходя из-под грунта на верху «Бермы», провод тянулся по воздуху над тем местом, где лежали в крови раненые солдаты, к пальмовой роще, тугой, как проволока канатоходца. Крикнув: «Вижу провод!», Уилер с еще несколькими рванул к роще, и Марч, когда это увидел, тоже побежал с ними. Провод привел их к дереву, которое стояло чуть в стороне от других и, вероятно, служило ориентиром при подрыве; провод был обмотан вокруг ствола. Дальше, хорошо натянутый, он шел к еще одному дереву, потом уже лежал на земле и уходил за пальмовую рощу в сторону одного из группы домов, отстоявшей от «хамви» настолько далеко, что звуки взрывавшихся от огня в машине боеприпасов казались оттуда всего-навсего хлопками отдаленного фейерверка.

Из дома, к которому вел провод, вышли трое мужчин и, увидев приближающихся солдат, кинулись в разные стороны. Уилер, Марч и еще двое погнались за двумя иракцами, которые, перебежав улицу, бросились к четырем домам, стоявшим вплотную друг к другу. Ударом ноги Уилер открыл дверь первого дома и оказался лицом к лицу с охваченным страхом пожилым человеком. Тот показал жестом: туда, по коридору. С автоматами у плеча солдаты ворвались в первую комнату и увидели в углу шесть сбившихся в кучу, плачущих женщин и детей. Ненормальное как норма. Во второй комнате был мужчина — он стоял на коленях и словно бы молился. Ожидайте неожиданного. До него было футов пять. Он повернулся к ним — в руках у него был АК-47. «Я выстрелил в него три раза», — сказал Уилер; Марч слушал молча и глядел в этот момент в сторону. Мужчина, продолжал Уилер, повалился ничком, мертвый, с двумя дырками в животе и одной в голове, и оттуда они пошли в следующий дом, а потом в следующий, а потом в следующий, где Уилер нашел и убил второго из трех иракцев, и теперь, почти неделю спустя, застрелив двоих в упор, так что брызги долетали, и увидев гибель друга, он тоже плохо спал.

— Начинаются мысли про то, что случилось, а потом начинаются мысли, почему я здесь, — сказал он. — Бессмысленно это. По телевизору говорят, мол, солдаты хотят здесь быть. За всех солдат не буду говорить, но пускай они тут всё, на хер, обойдут и списочек попробуют составить таких, кто считает, что нам здесь надо быть, и кто сам хочет здесь быть. Никого не найдут. Может, ни одного вообще солдата во всей этой гребаной стране — ну, кроме тех, кто рангом повыше и думает выслужиться, думает звездочку получить или там что, имя себе сделать, — никто здесь быть не хочет, потому что бессмысленно. Ну какого хрена мы здесь торчим, чего этим достигаем? Да ничего. — Он немного помолчал. — Мать твою, ну почему нельзя все переиграть? Поехали бы другой дорогой. Раньше бы выехали. Позже бы выехали.

Джей Марч по-прежнему слушал, ничего не говоря.

Позднее, когда сидели «у Джо», сержант Мейз отложил книгу и посмотрел на группу своих солдат, игравших в «пики козыри». «Надежный парень», — сказал он про одного. «Лентяй», — сказал про другого. «Кремень», — про третьего. Поглядел на Марча, своего любимца. «У Марча было тяжелое детство», — заметил он, не вдаваясь в подробности. «Злые. Очень злые, — сказал он про весь взвод, не исключая, конечно, себя. — Разве можно убить человека и оставаться в норме? Или увидеть, как убили, и оставаться в норме? Это не по-людски было бы».

Одиннадцать вечера. Санитар Бейли стал рассказывать, как Крейг умирал у него на руках.

— Всякий раз, как он выдыхал, по всей спинке сиденья в машине кровь текла, — сказал он.

Полночь. Марч получил от зловредной компании свое «розовое пузо». Это был во взводе первый день рождения с тех пор, как месяц назад то же самое проделали с Джеймсом Харрелсоном, которому исполнилось девятнадцать.

Час ночи и позже. Прозвучала сирена. Над головами просвистела ракета. Уилер сдал карты. Марч стал смотреть, что ему досталось. По телевизору опять пошел тот же видеоклип. «Что ты видишь?» — спросила девушка молодого человека. «А ты что видишь?» — спросил он ее.

Наутро, уснув на рассвете и проснувшись через два часа, Марч с мутными глазами сидел около казармы, и тут со стороны дома молитвы послышались огнестрельные залпы. Треск… тишина… треск… тишина… треск. К тому времени всем на ПОБ уже была знакома суровая размеренность этих звуков, означавших, что стрелковое отделение готовится к поминальному салюту, и Марч, когда первый залп отдался эхом от окружающих строений и взрывозащитных стен, почти не прореагировал. Может быть, из-за усталости, может быть, из-за погруженности в свои думы. Он первым тогда приблизился к Харрелсону и понял, что ничего нельзя сделать, и теперь, шесть дней спустя, глаза у него были такого же цвета, как многострадальный живот. Он закурил сигарету.

— В Алабаме сигареты можно покупать с девятнадцати лет, — повторил он сказанное однажды Харрелсоном, который был из алабамской глубинки.

День обещал быть из самых жарких за все время. Градусник, хотя было еще утро, показывал под сорок по Цельсию, но Марч сидел снаружи, а не в помещении, где работал кондиционер, потому что хотел поговорить про то, что случилось, когда они с Уилером зашли в тот первый дом, но поговорить там, где Уилер и другие не смогут услышать. Насчет виновности застреленного иракца сомнений никто не испытывал. Был провод. Провод привел к этому человеку. Человек повернулся к ним с автоматом в руках. Тем не менее Марч в день, когда ему исполнился двадцать один год, вздохнул, сидя под деревом, с которого свисал полный дохлых мух мешок со сладковато пахнущим ядом.

— Я тоже поучаствовал, когда мы с ним разбирались, — признался он. — Сержант Уилер две ему в живот пустил, а я, когда он уже падал, выстрелил ему в голову.

Вот как было на самом деле, сказал он, а накануне он из-за того промолчал, что потом — когда он прибежал обратно к своему взводу и один солдат спросил: «Ну как?», а он ответил: «Завалил одного», а солдат ему: «Молодец! На, попей водички», и он стал пить воду, думая и думая: «Убил человека. Убил человека», — он понял, что не хочет, чтобы солдаты его спрашивали, каково это — убить кого-то. Поэтому он попросил Уилера и других, кто был тогда в том доме, никому не говорить, и Уилер особенно хорошо его понял, потому что не первый раз был в Ираке, и ему задавали этот вопрос, и он знал, что это такое, так что Уилер по дружбе взял все на себя. Пять дней, сказал Марч, он не хотел никому ничего говорить. Он не знал толком, почему, и не знал толком, почему захотел рассказать сейчас, на шестой день. Но теперь, по его словам, вдруг захотел, и после месяцев СФЗ, СВУ, РПГ, снайперских, ракетных и минометных обстрелов, после того, как у него на глазах умирал Крейг, как иракец тер один указательный палец о другой, как у него на глазах взлетел на воздух «хамви» Харрелсона, никакой похвальбы, никакой развязности в его голосе не чувствовалось.

Он рассказал про смерть Харрелсона:

— Что было видно — каска его была видна, и туловище, и голова вплотную к радиоустановке, и все его тело было в огне. Помню очертания каски и как горело в огне его лицо.

Он рассказал, как они бежали через пальмовую рощу, как увидели людей, выходящих из дома, и открыли по ним огонь:

— Я бежал и стрелял. Видно было, что мои пули прошли близко, но в них не попали. Очень странно было. Я бежал к этому дому и думал: «Как это я промазал?»

Он рассказал, как они вошли в дом:

— Ногой открываем дверь, входим в комнату, там в углу женщины, детишки, все ухватились друг за друга, я смотрю на них, а сержант Уилер спрашивает по-английски: «Где он, так вас и так?» И мужчина показал в сторону задней комнаты. Мы видели ее дверь, она была открыта, похоже было, что кто-то вбежал, и мы пошли по коридору, видим, там пустая комната, только холодильник стоит, большой холодильник в углу. Входим, и этот тип вскакивает, и у него АК.

Он рассказал про три выстрела:

— Сержант Уилер попал ему в живот, и он вот так… — Марч встал и начал оседать. — Стал падать, а голова у него вот так… — Он уткнулся подбородком себе в грудь. — Я в него выстрелил. Пуля вошла в темя. Нажал курок и мгновенно вижу дырку, и до этого он медленно падал, а теперь сразу рухнул.

Напоследок рассказал, что было потом:

— Я услышал крик. И думаю: «Что, там второй за холодильником?» Потому что мне показалось, там кто-то шевелится. Поворачиваюсь, смотрю, а за холодильником девочка лет восьми и ее мама, сидят просто. Мать за холодильником прижала к себе дочку. Смотрю на женщину, кровь из головы этого типа течет на пол, я прямо в кровь иду, чтобы посмотреть, — обойти нельзя было, — наступаю, гляжу и вижу девочку, а девочка в этот же момент видит меня, и она начала вопить. А мама так ее обхватила, ну, с таким видом: «Пожалуйста, не убивайте нас». И тут меня как ударило: боже ты мой, восьмилетняя девочка только что видела, как я застрелил этого типа. А они ведь не знали его даже. Сидят себе дома, и вдруг взрывается СВУ, а потом кого-то убивают прямо у них в комнате, и этот испуг у них на лицах, как будто я вот сейчас возьму и их тоже застрелю, — меня это поразило. Потому что они, по идее, должны хотеть, чтобы мы тут были. — Еще один вздох. — Мама с дочкой, девочке лет восемь.