Чтение онлайн

— В вашем доме всегда так спокойно и приятно, мне полезно бывать у вас, Мег, — часто говорила она, оглядывая все вокруг чуть печально, словно пытаясь открыть секрет, который могла бы перенести в свой большой дом, где было лишь великолепное одиночество. Там не было резвых, счастливых детей, а Нед жил в своем мире, где ей не было места.

Домашнее счастье пришло в дом Бруков не сразу, но Джон и Мег нашли ключ к нему и с каждым годом совместной жизни все более умело пользовались этим ключом, открывая сокровища настоящей семейной любви и взаимной поддержки, которыми могут обладать самые бедные и которых не могут купить самые богатые. На такой «архив» могут согласиться молодые жены и матери, чувствуя себя в безопасности от суеты и горячки мира, находя преданную любовь в маленьких сыновьях и дочерях, что тянутся к ним, и не боясь горя, бедности или возраста, идя и в солнце и в бурю бок о бок с верным другом, который в подлинном Смысле этого старого саксонского слова «house-band» [63] , иузнавая, как узнала Мег, что счастливейшее королевство женщины — дом, а высочайшее искусство — править в нем не как королева, но как умная жена и мать.

Лори приехал в Ниццу на неделю — и оставался там целый месяц. Он устал скитаться в одиночестве, а присутствие так хорошо знакомой ему Эми придавало, казалось, очарование домашней жизни иноземным картинам и сценам, частью которых она была. Ему не хватало того, к чему он привык дома, и что у девочек называлось «приласкать Лори», и никакое внимание, каким бы лестным оно ни было, не могло заменить сестринского обожания. Теперь же он опять наслаждался его вкусом. Эми никогда не «баловала» Лори, как остальные, но теперь была очень рада видеть его и, пожалуй, даже привязалась к нему, чувствуя в нем члена любимой семьи, о которой скучала больше, чем можно было подумать, глядя на нее. Они находили утешение в обществе друг друга и проводили вместе много времени — ездили верхом, гуляли, танцевали или бездельничали, ибо в Ницце никто не может быть серьезным и деятельным на протяжении всего сезона веселья. Но хотя внешне они производили впечатление пары, развлекающейся самым беззаботным образом, оба, почти неосознанно, каждый день делали все новые открытия и формировали мнение друг о друге. Эми росла в глазах своего спутника, но он терял ее уважение, и каждый почувствовал это еще прежде, чем было произнесено хоть слово. Эми старалась понравиться и угодить ему и потому преуспела; она была благодарна ему за те удовольствия, которые он доставлял ей, и платила теми маленькими любезностями, которые женственная женщина умеет оказывать с неописуемым очарованием. Лори же, напротив, не предпринимал никаких усилий, он позволил себе плыть по течению, стараясь забыть о своих горестях и с таким чувством, будто все женщины обязаны ему добрым словом только оттого, что одна из них была к нему холодна. Ему не стоило никаких усилий быть щедрым, и он подарил бы Эми все безделушки в Ницце, если бы она согласилась их принять, но в то же время чувствовал, что не может изменить мнение, которое складывается у нее о нем, и, пожалуй, даже боялся проницательных голубых глаз, которые следили за ним с полупечальным-полупрезрительным удивлением.

— Все остальные уехали на целый день в Монако, но я решила остаться, чтобы написать письма. Теперь все готово, и я еду в Вальрозу делать эскизы. А ты поедешь? — спросила Эми, когда в один прелестный день Лори, как обычно, лениво забрел к ней после полудня.

— Пожалуй, но не слишком ли жарко для такой дальней прогулки? — ответил он неспешно; затененный салон казался очень привлекательным после уличной жары.

— Я хочу взять маленький экипаж. Баптиста будет править, а тебе придется всего лишь держать свой зонтик и не пачкать перчатки, — ответила Эми, саркастически взглянув на безукоризненно чистые тонкие лайковые перчатки, бывшие слабостью Лори.

— Тогда поеду с удовольствием. — И он протянул руку к ее эскизному альбому. Но она сунула альбом под мышку с резким:

— Не трудись. Мне не тяжело, но тебе это, похоже, не по силам, — и легко сбежала вниз.

Лори приподнял брови и ленивым шагом последовал за ней. Но когда они сели в экипаж, он сам взял вожжи, а маленькому Баптисте оставалось лишь сложить руки и дремать на своей скамеечке.

Эти двое никогда не ссорились — Эми была слишком тактична, а Лори, в этот период, слишком ленив. Так что через минуту он бросил вопросительный взгляд под поля ее шляпы, она ответила ему улыбкой — и дальше они ехали в самом дружеском расположении духа. Это была великолепная поездка по извилистым дорогам, вдоль которых восприимчивые к красоте глаза находили множество восхитительных картин. Тут старинный монастырь, из которого доносится торжественное пение. Там пастух в коротких штанах, деревянных башмаках и островерхой шляпе сидит на камне и играет на свирели, а его козы скачут по скалам или лежат у его ног. Кроткие серые ослики, нагруженные корзинами свежескошенной травы, бредут мимо, а на спине, между зелеными скирдами, — красивая девушка в сареlinе [64] или старушка, прядущая на ручной прялке. Смуглые, с ласковым взглядом дети выбегают из забавных маленьких лачуг, чтобы предложить букет или несколько апельсинов прямо на ветке. Узловатые оливковые деревья покрывают холмы своей тусклой листвой, в садах висят золотистые фрукты, огромные алые анемоны окаймляют дорогу, а дальше — зеленые склоны и скалистые высоты, круто вздымаются и белеют на фоне голубого итальянского неба приморские Альпы.

Вальроза [65] вполне заслужила свое название, так как в этом климате вечного лета розы растут повсюду. Они обвивают арки, тянутся со своим сладким приветствием к прохожему между брусьями больших ворот, обрамляют аллею, пробираются через лимонные деревья и перистые пальмы вверх к вилле на холме.

Каждый тенистый уголок, где каменные скамьи манили остановиться и отдохнуть, был сплошной массой цветов, в каждом прохладном гроте улыбалась из-под вуали цветов мраморная нимфа и в каждом фонтане отражались красные, белые или бледно-розовые розы, склонившиеся, чтобы с улыбкой созерцать свою красоту. Розы покрывали стены виллы, драпировкой украшали карнизы, взбирались по колоннам и бушевали на балюстраде широкой террасы, откуда открывался вид на солнечное Средиземное море и белый город, раскинувшийся на берегу.

— Самый настоящий рай для медового месяца, правда? Ты когда-нибудь видел такие розы? — спросила Эми, задержавшись на террасе, чтобы полюбоваться видом и насладиться роскошным ароматом.

— — Нет. И такими шипами тоже не кололся, — ответил Лори, сунув в рот большой палец после неудачной попытки завладеть одиноким алым цветком, находившимся за пределами досягаемости.

— Нагни и сорви ту розу, у которой нет шипов, — сказала Эми, сорвав три маленьких кремовых цветка, сиявших на стене позади нее. Она вдела их в его бутоньерку в знак примирения, и он стоял с минуту, глядя на них со странным выражением. В итальянской стороне его натуры было что-то от суеверности, к тому же он пребывал в том состоянии сладостно-горькой меланхолии, когда одаренные воображением молодые люди находят глубокий смысл в пустяках и пищу для романтических раздумий — везде. Доставая колючую розу, он думал о Джо — яркие цветы шли ей, и она часто носила такие розы, которые брала в оранжерее. Бледные розочки, которые дала ему Эми, были из тех, что итальянцы вкладывают в руки усопшим, но никогда — в свадебные букеты, и на мгновение он задумался: было ли это дурным предзнаменованием для Джо или для него? Но уже в следующее мгновение американский здравый смысл взял верх над сентиментальностью, и он рассмеялся сердечным смехом, какого Эми не слышала со времени его приезда в Ниццу.

— Хороший совет, последуй ему и убережешь пальцы, — сказала она, думая, что его развеселили ее слова.

— Спасибо, последую, — ответил он в шутку, а несколько месяцев спустя сделал это всерьез.

— Скажи мне, Лори, когда ты едешь к дедушке? — спросила Эми, усевшись на каменной скамье.

— Очень скоро.

— Ты говорил мне это раз десять за последние три недели.

— С короткими ответами меньше хлопот, смею думать.

— Он ждет тебя, и ты должен уехать.

— Гостеприимное существо! Яэто знаю.

— Тогда почему не едешь?

— Природная испорченность, полагаю.

— Природная леность, хочешь сказать. Это просто отвратительно! — И Эми взглянула на него строго.

— Все не так плохо, как кажется. Я только буду докучать ему, если вернусь, так что с тем же успехом могу остаться и докучать тебе. Ты это лучше переносишь; я даже думаю, что тебе это очень подходит. — И Лори уселся в ленивой позе на широком выступе балюстрады.

Эми покачала головой и с безнадежным видом открыла свой альбом. Но ей хотелось дать урок «этому мальчику», и через минуту она начала снова:

— Чем ты сейчас занимаешься?

— Слежу за ящерицами.

— Нет, нет, я спрашиваю, что ты хочешь и собираешься делать?

— Закурить, если позволишь.

— Какой ты противный! Я против сигар и позволю тебе закурить только при условии, что ты позволишь мне вставить тебя в мой эскиз. Мне нужна фигура.

— С полнейшим удовольствием. Как я тебе нужен — во весь рост, в три четверти, на голове или на ногах? Я почтительно предлагаю лежачую позу, затем добавь и себя и назови «dolce far niente» [66] .

— Оставайся как есть и засни, если хочешь. Что до меня, я намерена упорно работать, — сказала Эми самым энергичным тоном.

— Восхитительный энтузиазм! — И он прислонился к высокой каменной вазе с видом полного удовлетворения.

— Что сказала бы Джо, если бы видела тебя сейчас? — спросила Эми с раздражением, надеясь расшевелить его упоминанием о своей еще более энергичной сестре.

— Что и всегда: «Уходи, Тедди, мне некогда!» — Он засмеялся, произнося эти слова, но смех не был естественным, и тень прошла по его лицу: знакомое имя коснулось еще не зажившей раны.

Его тон поразил Эми, и она подняла глаза как раз вовремя, чтобы заметить выражение лица Лори — тяжелый, горький взгляд, полный боли, разочарования и сожаления. Это выражение исчезло прежде, чем она смогла изучить его, и вернулось прежнее, безжизненное. С минуту она смотрела на него с удовольствием художника, думая, как похож он на итальянца, когда лежит, греясь на солнце, с непокрытой головой и с глазами, полными южной задумчивости, так как он, казалось, забыл о ней и впал в мечтательность.