Чтение онлайн

— Иди на фиг!

Перехожу поле. По дороге голова проясняется, теперь можно и бежать — вдоль холма Брэй, мимо сожженной угнанной машины. Какие-то мальчишки катятся вниз по склону, вместо санок у них крышка от капота. Они никогда не возьмут меня в игру. А Тереза того и гляди догонит и опять привяжется.

Как я мог это сделать? Что на меня нашло? Пусть только попробует кому-нибудь сказать, что я ее тискал, — убью на месте. Скажу, что она просто врет. Да и кто ей поверит?

Я ее, конечно, потискал, но. В трусы ей я не залезал. И все же. Я трогал девчонку за попу. Рассказать бы про это парням. Они решат, что я такой же, как они. А вот про то, что я нюхал клей, я никому не скажу. А то меня тоже объявят больным на голову.

Смотрю с угла улицы, как Мелкая играет с другими девчонками. Как мне самому хочется с ней поиграть! А она по мне даже не скучает. Я, признаться, думал, что она попробует со мной помириться. Я дважды выходил из-за угла, чтобы она видела, что я здесь. Я уверен, что теперь уже могу ей все рассказать про Киллера. Я ей могу доверять. Мы — лучшие друзья. Особенные брат с сестрой. Я телепатирую: «Подойди сюда, Мэгги. Прости меня». Не работает. Неужели я все испортил? И дар утрачен навеки?

Выхожу из-за угла, громко кашляю. Она смотрит на меня. Я отвожу глаза. Теперь она точно знает, что я попросил ее подойти. Но не подходит. Ну и ладно. Пинаю стенку. Пробегаю прямо сквозь стайку девчонок, глядя прямо перед собой — пусть видят, что мне на них совершенно наплевать. Так-то! Прямо в дом. Слышу, на кухне возится Ма. Видимо, у нее на работе перерыв.

— Мамуля! — кричу я. — Твой любимый сын пришел!

Тут у меня отваливается челюсть — на кухне сидит дядька, на голове у него полиэтиленовый пакет, а по лбу сбегают две темные струйки.

— Ты теперь еще и парикмахер, мам? — спрашиваю.

— Да, сынок, не волнуйся, — говорит она.

Сколько же у нашей Ма разных работ?

— Как жизнь, Микки? — спрашивает дядька.

Откуда он знает мое имя?

— Нормально, — отвечаю.

А, это же Давно Пропавший Дядя Томми, который из ИРА. Он бороду сбрил.

— Ну, давай, иди на улицу, — говорит Ма и подталкивает меня.

Отрывается отдела, берет с камина кошелек.

— Мамуль, я не хочу больше играть на улице.

— Вот тебе десять пенсов. Иди купи себе конфет, — предлагает Ма.

Я, кажется, впервые в жизни не хочу кулек сладостей за десять пенсов.

— А можно я здесь останусь? — спрашиваю.

— Микки, ступай, не испытывай мое терпение, — говорит Ма.

Я топаю ногой.

— Да чтоб тебя!

Она хватает меня и пытается выпихнуть из комнаты, но я упираюсь ногами в ковер. Вытолкнув меня за входную дверь, она ее запирает.

— В гробу я видел этот паршивый дом! — ору я в щель для писем.

Я хочу, чтобы рядом был Киллер. Слышу, как девчонки поют какую-то дурацкую песенку. Слышу, как орут мальчишки — они все еще складывают этот огромный дурацкий костер. Пинаю входную дверь, бегу прочь. Вернусь — меня точно прикончат. Хотя мамы вечером не будет дома. Ее, блин, в последнее время вообще дома не бывает. Все работает. Папаня — сука. Это он во всем виноват. Если еще когда-нибудь увижу его, точно убью. И помогай мне Боже.

14

— Микки, сынок, тебе это правда не за труд будет? — говорит Минни-Ростовщица.

— Да вы не терзайтесь, миссис Малоуни, — отвечаю, как настоящий американец.

— Не терзайтесь? — Они хихикает в кулак. Зуб даю, что в кулаке у нее платочек, а сама она — красотка-южанка из Теннесси. Поворачиваюсь влево и щелкаю каблуками, как боец из армии конфедератов.

— Не сюда, — хихикает она. — Чтоб мясо купить, нужно в магазин в том конце улицы.

Мне туда ходить не разрешают, но говорить ей теперь об этом поздно — я уже доиграл спектакль до середины. Поворачиваюсь на каблуках, как Майкл Джексон, и топаю в тот конец улицы.

— И обязательно скажи ему, что у тебя пятерка.

Старый Сэмми славится тем, что всех хочет обжулить. Один из его трюков — сделать вид, что вы ему дали фунт, хотя на самом деле дали пятерку.

Отдаю Минни честь. Она хихикает, а я уношусь прочь — «бип-бип», прямо как Дорожный бегун из мультика.

«Не терзайся, подруга» — это Риццо говорит Сэнди в «Бриолине». Я очень люблю «Бриолин». У нас раньше была пиратская копия. На «Бетамаксе», который Папаня продал в прошлом году. А до того я все время смотрел «Бриолин». Мне больше всех нравится Риццо. Она ужасно смешная и поет две самых лучших песни — «Сандра Ди» (я ничего смешнее в жизни не слышал) и «Я вообще-то могу и похуже» (я в жизни не слышал ничего грустнее). Сколько ни смотрел, каждый раз над ней плакал. А еще над каждым эпизодом «Домика в прерии», «Маленького бродяги», а иногда и «Флиппера».

Дохожу туда, где начинаются новые дома, прохожу мимо дома Мартины. Заглядываю в окно, но ее не вижу.

— Пошел прочь! — орет Мартинина мама.

А я и не заметил, что она сидит на диване. Решит, что я вообще невоспитанный. Быстро ухожу.

Иду мимо девчонок, которые играют все вместе, гадина-Бридж, как всегда, верховодит. Мартина прислонилась к ограде на задах новой улицы Джамайка-Корт. Это единственное из названий новых улиц, которые я знаю. Заметила меня. Как она поняла, что нужно посмотреть в эту сторону? Видимо, мы как-то с ней связаны. Возможно, между нами образуется телепатическая связь. Улыбаюсь, машу рукой. Мартина проверяет, где там Бридж, потом смотрит на меня и тоже улыбается.

Так, теперь не испорти все, Микки. Покажи ей, какой ты крутой. Иду вразвалочку, будто заранее отрепетировал. Как настоящий актер. Существует только два крутых способа ходить по улице — вразвалочку или бегом. Бегом круто, потому что если ты бежишь, значит, у тебя какое-то важное дело или ты во что-то вляпался. И то, и другое — круто. А вразвалочку круто, потому что это значит: нет никакого такого места, куда тебе стоило бы спешить, а еще ты ничего не боишься и убегать тебе не от кого. А вот просто ходить — это совсем не круто. Просто самая некрутая вещь на свете. Вот теперь я понял, что значит «изображать крутого». Изображать — значит играть. Это главное. Я теперь всегда буду крутым.

Вижу, что в проулке сидит на стене наша Моль с подружками, курит.

— А я видел, что ты куришь! — кричу я и грожу ей пальцем.

— Ха, а я видела, что ты ходишь, как Джон Уэйн! — парирует она.

Ее подружки хохочут.

Я терпеть не могу Джона Уэйна. Папаня, когда напьется, превращается в его дурную копию. Нет уж, актерскую игру лучше оставить профессионалам — вроде меня.

— Скорее, как Джон Траволта. — Изображаю я походку из «Лихорадки субботнего вечера».

Девчонки просто писают кипятком. Я их герой.

Моль подбегает ко мне.

— Ты куда идешь?

— В магазин, для Минни, — отвечаю. — А на самом деле — для мамы.

Она прищуривает глаза.

— Не торчи там слишком долго. Купил, что надо, — и назад.

— Ладно, — говорю и повторяю Джона Траволту на бис, для нее и приятельниц.

— Идет, будто в штаны наложил! — орет Моль, и ее приятельницы дружно гогочут, скрестив ноги и подложив руки под попы. Выпендрежницы. Хотят, чтобы все на них смотрели. Я иду дальше.

— А я твои грязные трусы видела! — орет Моль.