Чтение онлайн

– Обязательно, - ответил Кузьма Кузьмич.

– Как же так?

– За вольнодумство, - с богом в ссоре.

Делегатки тревожно переглянулись. Надеждина мать шепнула одной и другой на ухо, те ей - тоже на ухо. Она - уже голосом пожестче:

– Значит, венчанье будет недействительное?

– Отчего же, - была бы у девки охота... Обвенчаю и в книгу запишу, - на вселенском соборе не развенчают. И венец надену, как на бубновую даму, и вкруг аналоя обведу, и спрошу, что положено, и скажу, что положено, и погуляем без греха и досыта... Чего вам еще нужно?

Другая делегатка сказала:

– У нас еще младенцы некрещеные, без имечка.

– Сколько?

– Можно сосчитать. Много.

– Что же они - некрещеные - хуже соску сосут?

Делегатки опять переглянулись, пожали плечами. Вдова поставила на стол сковороду и, отойдя к печи, мрачно глядела, как Кузьма Кузьмич, захватывая ложкой яичницу, уплетает и жмурится.

– И крещенье будет действительное?
– спросила вторая делегатка.

– Самое действительное, как при Владимире Святом.

– Как же ты служить будешь - без дьякона, без певчих?

– А мне зачем они? Один справлюсь, - на разные голоса.

Тогда Надеждина мать подошла к нему, села около и ребром ладони постучала по столу:

– Много денег возьмешь?

Кузьма Кузьмич ответил не сразу. Она даже тяжело задышала, и рука у нее начала дрожать, а другие две делегатки, сидя у двери, вытянули шеи.

– Ни копейки я с вас не возьму, вот что. Не для этого я сюда пришел. Заплатите только в сельсовете писарю за документы.

Со всех сторон заманчивым показалось предложение этого человека, но и страшно было: а вдруг он - какой-нибудь перевертень... Месяца полтора тому назад, когда село еще было под атаманом Мамонтовым, так же пришел один, в калошах на босу ногу, - зарос бородой от самых глаз. Подошел к хате, где, сумерничая, сидел народ, постоял, покуда к нему привыкли, и сел около старого деда Акима. Думал, должно быть, что ему дадут покурить, но ему не дали. Он нога на ногу закинул и деду - секретно на ухо: "Узнаешь меня, старый солдат?" - "Никак нет". Тот еще секретнее: "Так узнай - я император Николай Второй, в Екатеринбурге не меня казнили, я хожу по земле тайно, покуда не придет время открыться..." Дед Аким был туговат на ухо, не все разобрал, да и зашумел. Народ не дурак, - сейчас же этого императора поволокли на плотину топить, - только тем и жив остался, что все вскрикивал: "Что вы, что вы, братцы, я же пошутил..."

– На юродивого ты не похож, да и нет их теперь, - сказала Надеждина мать и расстегнула бекешу, так стало ей жарко.
– Почему ты денег не берешь? Какие у тебя мысли? Как тебе поверить?

– Я соль люблю. От каждого двора, где буду венчать и крестить, дадите мне по щепотке соли.
– Кузьма Кузьмич положил ложку и обернулся к вдове: Давай самовар! Вот видите - и указал делегаткам на Анну, худую, с темным опущенным лицом, плоскогрудую, в заплатанной подоткнутой юбке, - она в меня поверила, за мной куда хочешь пойдет. А вы, сытые, гладкие, все ищете - где в человеке гадость, ищете в человеке мошенника. Кулачихи вы, скучно мне с вами, рассержусь, чуть зорька, уйду - искать веселья в другое место...

Анна поставила на стол самовар, и делегатки увидели, что она улыбается, испитое некрасивое лицо ее было счастливое. Надеждина мать, как соколиха, полоснула ее глазами:

– Ладно!
– И протянула жесткую ладонь Кузьме Кузьмичу.
– Не сердись, далеко ходить тебе нечего, все здесь найдешь...

С утра Кузьма Кузьмич влез на колокольню и ударил в большой колокол, покатился медный гул по селу, к окошкам прильнули старики и старухи. Ударил во второй и третий раз, подхватил веревки от малых колоколов и начал вызванивать мелко, дробно и опять - бум!
– в трехсотпудовый. Не успеешь поднести персты ко лбу, - трени-брени!
– так и чешет расстрига-поп плясовую.

Кое-кто из почтенных селян вышел за ворота, неодобрительно глядя на колокольню.

– Озорничает поп...

– Стащить его оттуда за волосья, да и отправить...

– Куда отправишь-то, он тебя сам отправит...

– А складно у него выходит, однако... Что ж, девки рады, бабенки рады, пускай народ потешит.

Все село - званые и незваные - готовились гулять. День был мглистый, на траве лежал иней, пахло печеным хлебом, паленой свининой. На ином дворе начиналась беготня, птичий крик, через ворота взлетали гуси, куры... В одной хате томился на лавке в красном углу одетый, побритый жених, не ел, не курил. В другой обряжали невесту. Старухи, почуявшие, что в таких делах теперь без них не обойтись, - учили ее прилично выть.

Не уточка в берегах закрякала,

Красная девица в тереме заплакала...

– запевала бабушка мертвячьим голосом, и другая подхватывала, горемычно уронив на ладонь морщинистую щеку:

Ты прости, прости, красное солнышко.

Желанный кормилец-батюшка

И родительница-матушка,

Обвенчали меня, продали,

Продали меня, пропили

На чужую дальнюю сторонушку...

Но невесты ни одна не захотели выть, даже досадовали:

– Это в ваши времена, бабушка, пропивали на чужую сторону, у нас одна сторона - советская...

Повсюду варили и пекли, бегали с ведрами и вениками. Из хаты в хату ходили сваты, от которых уже крепко пахло вином. На церковном дворе собиралась молодежь, два гармониста перебирали лады...

В это же время приехал с почты председатель сельсовета, инвалид и кавалер четырех "Георгиев", Степан Петрович Недоешькаши. Не обращая внимания на колокольный звон, будто его и не слышит, он отпер дверь в сельсовете, зашел туда и через некоторое время вышел на крыльцо с молотком и листом бумаги; четырьмя гвоздями прибил лист к двери, вынул из кармана завернутую в обрывок газеты печать, подышал на нее и приложил к своей подписи. На листке стояло:

"Граждане села Спасского, по случаю произошедшей в Германии революции назначаю собрание-митинг сегодня в одиннадцать часов".

Народ повалил к сельсовету. Кузьма Кузьмич, увидев сверху, что церковная площадь опустела, перестал звонить и слез с колокольни. Церковный староста, Надеждин отец, в синем кафтане с галуном, хлопнув с досадой крышкой свечного ящика, сказал:

– Этот сукин сын, Степка Недоешькаши, летось неделю за мной ходил, просил двести целковых - избу тесом крыть. Мстит, одноногий черт! Сорвал свадьбу.

– А что случилось?

– Да где-то еще революция, в Германии, что ли... Митинг согнал, без политики ему минуты не терпится! А уж дурак-то, господи!

На крыльце сельсовета Степан Петрович, работая в воздухе кулаками, стуча по доскам деревяшкой, говорил народу. Лицо у него было плотное, рот раззявистый, усы как шипы.

– Международное положение складывается благоприятно для Советской власти!
– кричал он, когда Кузьма Кузьмич протискивался поближе к крыльцу.
– Германьцы протягивают нам свою трудящуюся руку. Это означает большую помощь нашей революции, товарищи. Германьцев я видал, в Германии бывал. Одно скажу: скупо живут, каждый кусок у них на счету, но живут лучше нашего. Над этим фактом надо призадуматься, товарищи. В таком селе вот, как наше, у них - водопровод, канализация с выбросом дерьма на огороды, телефон, проведен газ в каждую квартиру, парикмахерская, пивная с бильярдом... О школах я и не говорю, о поголовной грамотности не говорю... Велосипед в каждом хозяйстве, граммофон...