Чтение онлайн

Махно опять взялся за велосипед и увидел на столе Катину фотографию. Схватил, всмотрелся:

– У него взял? Кто? Жена?

Как у людей волевых, сосредоточенных, недоверчивых, с огромным опытом жизни, - у Нестора Ивановича была хорошая память. Он сейчас же вспомнил первое появление Кати (когда он заставил ее делать себе маникюр) и заступничество Алексея Красильникова, и все сведения, какие ему сообщили об этой красивой женщине Он сунул фотографию в карман, ведя велосипед, приостановился, - лицо Рощина оживало, рот приоткрылся.

– Приведешь его ко мне, я сам допрошу...

Одно твердо сложилось в уме Нестора Ивановича за эти дни гулянья: необходимость вести армию на Екатеринослав, взять его штурмом и поднять знамя анархии над городской думой. Такая добыча воодушевит и сплотит армию. Екатеринослав богат - на целую губернию хватит в нем мануфактуры и всякого барахла, чтобы по селам и деревням выкидывать из вагонов и тачанок штуки сукна, ситца, высыпать лопатами сахар, швырять девкам ленты, позументы, чулки и ботинки: "Вот вам, мужички-хлеборобы, подарочки от батьки Махно! Вот вам вольный строй безвластия, без помещиков и буржуев, без Советов и чрезвычаек...".

Все остальное было еще не решено. Сейчас, взглянув на Катину фотографию, он вдруг нашел это решение, - оно выскочило у него, как петрушка из раешника. Но он и виду не подал, что все в нем заплясало от торжества... Сел на велосипед и поехал через улицу к длинному дому с большими окнами и оголенными тополями перед ним. Это была школа, где помещался штаб; его адъютанты и он сам квартировали в одной комнате.

Через час к нему привели Рощина. Впереди него шел Левка, позади махновец, - в енотовой шапке из поповского воротника, с черной лентой наискосок, - подталкивал Рощина в спину дулом револьвера. Махно сидел на ситцевом диванчике, продранном до пружин.

– Это что?
– крикнул он высоким голосом.
– В стражников, в царских жандармов играете? Отставить оружие! Выдь!
– кивнул он снизу вверх желтым, испитым лицом на махновца. (Тот сейчас же, топая сапожищами, кинулся за дверь.) Махно поднялся с диванчика, сжал сухой кулачок и ударил Левку в лицо, в губы, в нос.

– Кат! Кат!
– завизжал он.
– Алкоголик! Сифилитик! Пачкаешь идею! Пачкаешь меня!

Левка Задов, хорошо зная батьку, не стал дожидаться разворачивания его гнева, втянул голову в жирные плечи, закрывшись руками от ударов, выпятился за дверь и прикрыл ее за собой.

Махно снял фуражку, - лоб его был мокрый. Он опять сел на диванчик. Ему не хватало четок, чтобы совсем походить на изувера-послушника.

– Сядьте, пожалуйста.
– Он махнул длинной рукой, указывая Рощину на стул.
– Если вас и придется расстрелять, все равно - позор, позор оскорблять человеческое достоинство. Возьмите папиросу, закуривайте. Вы разведчик?

– Нет, - глухо ответил Рощин, усмехнулся и ваял папиросу.

– Добровольческий офицер?

– Я дезертировал. Кончил с этим. Вы же мне все равно не верите, - чего я буду рассказывать...

– Мне не врут, - сказал Махно тем же высоким, особенным голосом, который трудно было бы записать на нотные знаки. Рощину он показался похожим на клекот.
– Мне не врут, - повторил он, и глаза его, сухие и немигающие, выражали такое превосходство воли, что трудно было глядеть в них. Навертывались слезы у того, кто хотел бы выдержать этот взгляд. Все же Рощин выдержал. У него после давешнего трещала голова, - преодолевая эту боль, он весь собрался для последней схватки.

– Если вам нужны сведения о Добрармии, - спрашивайте. Но сведения мои старые. Я ушел в отпуск два месяца тому назад. Этой весной я сделал неверный ход, цена ему - жизнь... Вы собираетесь меня расстрелять... Так или иначе, не сейчас - после, - мне не избежать пули за мою ошибку...

В глазах Махно появилась и пропала искорка юмора... "Не верит..." Вадим Петрович глубоко затянулся папироской, положил ее на край стола, засунул руки за кушак: "Погоди ж ты у меня..."

– Прежде всего - как я попал в белый лагерь? Прикатился, как яблочко под горку. Ну что ж... Были мы русскими интеллигентами, значит - соль земли, читали Михайловского, Канта, Кропоткина и даже Бебеля, помимо других утешительных книг. Помню, с Алексеем Боровым не одну бессонную ночь провел вот в таких же разговорах... (Как он и ждал, при упоминании этого имени у Махно сейчас же затуманились глаза, точно поглупели, но лишь на мгновение, не больше.) Полны были восторженных ожиданий.
– И вот Февральская революция! Кончилось все это кислотой: вместо роскошного праздника - бульвары, засыпанные семечками, да матросня, да серое солдатье, - не великая страна, а тесто, ржаной кисель без соли...

Махно завозился на диванчике и вдруг, сам не замечая этого, сел, будто на какой-нибудь маевке, обхватив худые колени. Даже в глазах его появилось что-то внимательно-собачье.

– Оказалась интеллигенция не у дела. А уж в октябре взяли нас за шиворот, как котят, и - на помойку... Вот, собственно, и все... Добрармия - это всероссийская помойка. Ничего созидательного, даже восстановительного в ней нет и быть не может. А наломать она может, и даже весьма серьезно... Жалко, что поздно все это понял... Но рад, что понял... Так вот, Нестор Иванович... (Как-то само собой вышло, что назвал его по имени-отчеству.) Жить мне не следовало бы, да и не хотелось... Но есть одно существо... Дороже мне всех философий, дороже моей совести... Это меня и остановило...

– Вот эта?
– вдруг спросил Махно, показывая ему фотографию.

– Да, эта.

– Да вы возьмите, мне она не нужна...

Рощин спрятал в карман френча Катину карточку. Взял окурок, закурил. Руки его не дрожали. Он не сбился с рассказа.

– Воинский билет - в клочки, и сюда - по ее следам. А раз уже ухватился снова за жизнь, - подавай опять и философию и идеологию: мы не ремесленники... Единственно, что для меня приемлемо... Совершенно отвлеченно, конечно, совершенно отвлеченно... Это абсолютная свобода, дикая свобода... Пускай безумная, невозможная, а впрочем... Умирать надо за какие-то пределы фантазии.

– Разведку все-таки дайте, где она у вас запрятана?
– тихо сказал Махно.

Рощин осекся, отвернулся и слабо, безнадежно махнул рукой. Махно долго не шевелился на диванчике. Вдруг вскочил и стал шарить среди кучи вещей в углу комнаты, - среди оружия, седел, сбруи, бумажных свертков... Нашел несколько коробок консервов, две бутылки спирту, поставил все это на стол и, вертя ключом, стал отдирать крышку с коробки сардин.

– Я беру вас в штаб, - сказал он.
– Ваша жена в шестой роте, у Красильникова, на хуторе Прохладном... Сейчас придет делегат от большевиков. Нехай его думает, что я снюхиваюсь с добровольцами. Ваша задача тень на плетень наводить. Понятно? В карты играете?

Тут Вадим Петрович действительно растерялся и только моргал, даже не пытаясь понять - как это все обернулось и что все это значит. Махно, сломав сардиночный ключ, вытащил из кармана перламутровый ножик с полусотней лезвий и им продолжал орудовать, открывая жестянки с ананасами, французским паштетом, с омарами, от которых резко запахло в комнате.

– Расстрелять я вас всегда успею, а использовать хочу, - сказал он, как бы отвечая на растерянные мысли Рощина.
– Вы штабист или фронтовик?