Чтение онлайн

Труднее было уломать односельчан относительно постройки дома. Он надумал снести флигель в княжеской усадьбе, которая стояла, разоренная и брошенная, за голым парком на горе. В барском доме ничего не осталось одни выбитые окна зияли между облупившимися колоннами. Флигель же, где жил управляющий, был цел. Его нетрудно разобрать и перенести на пепелище.

Но мужички все еще чего-то боялись. В селе не было никакой власти, гетманскую изгнали, петлюровская кое-как держалась только в городах, красная еще не пришла. Без власти, может быть, с непривычки, было все-таки страшновато: как бы кто потом не спросил. Решили избрать старосту. Но в старосты никто не захотел идти, - богатые и умные только махали рукой: "Да что вы, да зачем мне это надо..." Поставить на эту должность бобыля какого-нибудь, которому терять нечего, - не хотелось. С советской стороны шел слух про этих бобылей, что из смирных становятся они - ой, какие бойкие.

Подходящего человека нашли бабы, - одна надоумила другую, и защебетали по всему селу, что старостой сам бог велел выбирать деда Афанасия. Этот дед жил на покое при двух своих снохах (сыновей его убили в германскую войну), в поле не работал, смотрел за птицей да вокруг дома и покрикивал на снох. Старик был мелочный, придирчивый. В незапамятные времена служил при генерале Скобелеве.

Дед Афанасий сразу согласился быть старостой: "Спасибо, почтили меня, но уж не отступайтесь - слухать себя заставлю". С седой бородой, расчесанной по-скобелевски на две стороны, в подпоясанном низко кожухе, с высокой ореховой палкой ходил он по селу и высматривал - к чему бы придраться.

Алексей, встречая его, каждый раз снимал шапку и почтительно кланялся. Дед Афанасий, навалив на глаза страшенные брови, спрашивал:

– Ну, что тебе?

– Ничего, спасибо, Афанасий Афанасьевич, все на том же месте горюю.

– С мужиками все не можешь поладить?

– Одна надежда на вас, Афанасий Афанасьевич... Зашли бы когда-нибудь...

– Не много ли тебе чести будет, а?

Алексей все же заманил Афанасия Афанасьевича: послал Матрену к его снохам - купить гуся пожирнее да сказать, что завтра, мол, справляем именины, звать никого не зовем, - тесно, а добрым людям рады. Дед Афанасий был к тому же любопытен. Едва зимние сумерки заволокли село, он пришел на именины в жарко натопленную хату, с половичком от порога до богато накрытого стола. Повсюду жгли лучину или сальные фитили в консервных жестянках, - здесь над столом горела керосиновая лампа.

Дед Афанасий вошел суров, как и подобает власти, и, снимая шапку, увидел красавицу Матрену, - с поджатыми губами, с черными недобрыми глазами, и - эту, другую, про которую в селе ходили всякие разговоры, именинницу, тоже красивую женщину. Обе, и Матрена и Катя, были одеты в городские платья, одна - в красное, другая - в черное. Дед Афанасий размотал шарф, стащил кожух и быстро сбил бороду на обе стороны.

– Ну, - сказал он польщенно, - приятному обществу мое почтение.

Вчетвером сели за стол. Алексей из-под лавки достал бутылку николаевской водки. Начался приятный разговор.

– Афанасий Афанасьевич, именинница наша, будьте знакомы - моя невеста, любите и жалуйте.

– Вот как? Будем, будем жаловать, женщины ласку любят. А из каких она?

Алексей ответил:

– Офицерская вдова. У ее покойного мужа служил я вестовым...

– Вот как!..
– Дед все удивлялся, - было чего потом рассказать бабам. Ему и самому захотелось хвастнуть.
– Когда я "георгия" получил под Плевной, генерал Скобелев меня определил при себе - вестовым... Под ядра, пули посылал... Скажет, бывало: "Скачи, Афонька..." Ах, любил меня!.. Значит, невеста ваша благородного звания. Трудновато ей будет на деревенской работе...

– Деревенская работа не по ней, Афанасий Афанасьевич. Слава богу, достатка у нас найдется на рабочие руки...

– Само собой... Ну что ж, выпьем за здоровье невесты, горьким за сладкое.
– Выпив, дед крякал, шибко ладонью ерошил желтоватые усы.
– Вот мои снохи пятипудовые мешки таскают. А в первое время, как мужьев угнали на войну, пришлось, дурам, взяться за мужицкую работу: "Ой, спинушку развалило, - стонут, - ой, рученьки, ноженьки!" Умора!
– Дед вдруг засмеялся глупым смехом.
– А я с бабами лажу... Меня генерал Скобелев так и прозвал: Афонька - бабий король...

Матрена порывисто встала, скрывая смех, пошла за занавеску к печи доставать жареного гуся. Катя, не поднимая глаз, сидела - тихая, скромная. Алексей, наливая, сказал душевно:

– Не то нам горько и обидно, Афанасий Афанасьевич. Я бы хоть завтра свадьбу сыграл, да разве могу я устроить молодую жену в такой конуре? Она с Матреной на коечке теснится, я на голом полу сплю... Обидно - сельский мир к нам, как к чужим... Чего они уперлись? Этот флигель без толку стоит на отшибе. Случаем только его ведь и не сожгли. Кому он нужен? Ждут, что князь сюда опять вернется да их поблагодарит?

– Есть такое соображение, - сказал дед Афанасий, разламывая гусячью ногу.

– Черт сюда скорее вернется, чем помещик... Ну, ладно... Этот флигель я покупаю у общества, я за все отвечаю... (Матрена зыркнула глазами на Алексея, он стукнул по столу.) Покупаю! Я - человек нетерпеливый... Эх, да что там... Ради такой встречи, - Матрена, достань у меня под подушкой в тряпице одна вещь завернута. (Матрена, сдвинув брови, затрясла головой.) Подай, подай, не жалей. Жальчее жизни ничего нет.

Матрена подала. Алексей развернул тряпочку, вынул вороненые часы с боем и со стальной цепочкой. Потряс их, приложил к уху.

– Случаем достались, как будто знал - для кого доставал. Носите их на здоровье, Афанасий Афанасьевич.

– Что же, ты мне взятку даешь?
– сурово спросил дед Афанасий, и все-таки рука у него задрожала, когда Алексей положил ему часы на ладонь.

– Не обижайте нас, Афанасий Афанасьевич, дарим от сердца... У меня десятка два этой чепухи, Матрена все на спирт выменивала. А эти, - в них то дорого, что с боем. Чем вам под утро слушать петухов, пружинку эту нажали, - бьют; валенки надевайте, идите смотреть скотину...

– Ах, - сказал дед Афанасий и разинул рот с редкими зубами, - ах, бабенок моих будить!.. Теперь они у меня не проспят, толстомясые.

Дед замотал шарфом жилистую шею, пошатываясь, надел кожух и ушел. Матрена, подвернув огонь в лампе, вместе с Катей убирала за занавеской посуду. Алексей сидел у стола.

– Николаевская это, что ли, крепка, или не пил я давно, - проговорил он глухим голосом.
– Матрена, пошла бы ты скотину взглянуть.

Ода не ответила, будто не слыхала. Немного спустя взглянула на Катю, усмехнулась.

– Не пойму, не разберу... То ли вы гнушаетесь нами, - опять сказал Алексей, - то ли совсем блаженная...

Матрена огненным взором приказала Кате не отвечать, - щеки ее пылали.

– Да хоть заплачьте, что ли... В первый раз таких вижу, ей-богу. Ее аттестуешь, - хоть поперхнулась бы... Сидит, опустила глаза... Ни рыба ни мясо... русалка, честное слово... Матрена?
– позвал он.
– А этого она не понимает, что малые дети на нее пальцами показывают. Алексей на возу привез, в карты ее у Махны выиграл... Это ей ничего... А мне чего! бешено крикнул он.
– Пускай теперь знают - моя невеста!