Чтение онлайн

Сухие желтые стебли колыхались под остро пахнущим солнцем, сеном, душистыми степными травами и манящей свежестью открытого пространства ветром.

Где-то в нескольких локтях справа журчал ручей. Где-то сзади скрылись последние деревья — теперь даже их макушек не было видно из-за высоченной, в полтора человеческих роста, травы. Где-то слева, а может сзади, а может уже и впереди, была погоня.

Приладив бесполезный в таком травяном окружении лук за спину, чтобы не мешал двигаться, Евсевий, Хранитель Архива Путевых Карт Королевства Аквилонского, член Тарантийской Академии, признанный всеми мудрецами Бельверуса, Тарантии и Танасула ученый, философ, историк, географ и путешественник, сжимая в руке короткий меч-акинак, крался по пиктской пустоши, каждое мгновение ожидая или удара сердоликового топора в висок, или стрелы с кремневым наконечником в спину, или рвущих кожу и плоть когтей хищника на плече. Было бы ошибкой сказать, что тарантийцу в новинку были подобные опасности. Изъездив полмира, он попадал и не в такие переделки на суше и на море. Но каждый раз, когда случалось подобное, Евсевий ощущал себя крайне неуютно. Он привык, даже попадая в не исследованные еще землепроходцами Хайбории страны, что сам составляет маршрут, нанимает проводника, носильщиков, вьючных животных, командует движением и привалами, ведет переговоры с местными властями, кем бы они ни были представлены: татуированными вождями в набедренных повязках с грубым медным кольцом где-нибудь на пупе или разряженными в шелка, парчу и золото кхитайскими государями.

Здесь было иное. Он не знал толком, где находится: пуща, лежащая от Тарантии не в пример ближе тех же Химелийских гор или Кхитая, оставалась почти неисследованной. Более или менее точно была нанесена на чертежи Западная граница, а также по портуланам и лоциям аргосцев и зингарцев можно было проследить линию побережья с устьями крупных рек и ближайшими к морю высотами, заслуживающими внимания чтобы служить ориентирами навигаторам. Прочие обширные территории от Закатного океана до Черной реки и от южного Ванахейма до северной Зингары пребывали на картах Хайбории в виде белого пятна, влекущего и пугающего своей первозданной пустотой.

После знакомства с Куланом Мабиданом у Евсевия появился план посещения пиктских территорий, но сам же Кулан и отговорил тарантийца совершать столь рискованное предприятие. Пиктам не нужны были деньги, они не поняли бы, зачем человек с Восхода интересуется ими, они иг показали бы ему ничего, кроме джунглей и не пустили бы туда, куда он хочет. И в любой несчастливый миг его могли убить: просто за то, что он нарушил, сам того не зная, какое-нибудь страшное табу, или просто из вредности к приютившему чужеземца клану. И нечего было даже мечтать о том, чтобы взять с собою хоть нескольких спутников.

Ныне Евсевию удалось то, о чем любой аквилонский или немедийский исследователь мечтал с замиранием сердца: ему удалось проникнуть в самое сердце пущи. Но большого восхищения тарантиец от этого покамест не испытывал. Сейчас по пятам кралась смерть, и лик ее, скрытый под нечеловечески проницательной маской пиктского божества, всякий раз мелькал перед его взором, куда бы он ни повернул голову, и мгновенно пропадал, дразня и насмехаясь. От Конана и Кулана ученый слышал о древних и страшных тварях, коих скрывают леса, воды и плоскогорья этой страны, о чудесах, что еще способны выделывать шаманы и колдуны, о развалинах из незапамятных времен, таящихся в чаще.

Нечто такого премного вещали и о всех прочих землях, достаточно было где-нибудь в Кордаве зайти в какой-нибудь «Акулий плавник». Здесь было иное. Пуща с лихвой оправдывала сказанное о ней и даже превосходила. Первобытный мир, в цивилизованных Аквилонии и Немедии загнанный куда-то на задний план бытия, в подсознание, в зловещие, разрываемые чадящими факелами ночи и пепельные сумерки городов и мрачные, хранимые крестьянами из провинции легенды и сказки, вставал перед человеком как ископаемое чудовище, во весь рост. И было ясно, что вечен он, а не цивилизация, бывшая только налетом — иногда налетом золотой пыльцы, а иногда плесени — на полированной личине варварской маски.

Евсевий и ждал и боялся таких встреч лицом к лицу. Он все же был ребенком искусственной, надуманной культуры тонких вин, замысловатых вензелей, серебряной скани и черного шелка, цветной мозаики и тонких витражей, и всякое столкновение с реалиями изначальной жизни, грубыми и предметными, вызывало чувство преследуемой жертвы. Так, наверно, чувствует себя заяц, обложенный гончими, когда он или пытается затаиться, так чтобы опасность прошла над головой, не задев, или несется, петляет и уворачивается, надеясь, что охотники устанут или найдется укрытие вроде норки, куда псы не смогут пролезть и отступят. Подобные ощущения переживал он лесах Нордхейма, в джунглях Черных Королевств, в безмолвных Химелийских горах и в пещерах паков. Но впечатления от пущи были не в пример сильнее.

Прежде всего Евсевий не знал, куда ему идти и что делать. Он знал, что такое лес и что такое степь, и знал, что не заблудится; он умел уйти от погони, запутать след, отбиться от нескольких врагов, но сейчас задача была иная. Он не должен был попасться пиктам, но и не имел права исчезать из вида, иначе вельберы, с таким трудом скрывшиеся из поля зрения врага, были бы обнаружены и Неминуемо настигнуты, а ведь они оставались единственным их средством передвижения в этой дикой глуши. Единственным быстрым средством передвижения. Ученый понимал, что Конан оставил их на берегу вовсе не затем, чтобы умирать. Король-киммериец никогда не бросал дело, не доведя его до конца. Вот и теперь он думал не только о том, как бы унести ноги от пиктов — об этом он, кажется, думал весьма и весьма вскользь. Главной его целью был Закатный океан, которому он знал цену и который, видимо, любил, и Конан определил их, четверых, как тех людей, на кого он мог возложить сейчас эту тяжесть — кованый сундук с ключами от океана.

Евсевий не сомневался, что главную ношу король не преминет взвалить на себя, и, поелику это ему удастся, уведет всю погоню за собой. Но рассчитывать только на такую удачу не приходилось. Очевидно, что идти прямо сейчас к ручью и скалам было бы крайне беспечно и неосмотрительно, а значит… Евсевий зацепился за это слово: «неосмотрительно». Ему необходимо было срочно обозреть окрестность, хоть как-нибудь, хотя бы ненадолго, чтобы иметь представление о панораме этой миниатюрной военной кампании. А для того надлежало любым способом подняться над уровнем травы. Возвращаться на поляну определенно не хотелось. Аквилонец принялся размышлять, куда бы могли направиться пикты, если они вообще соизволили направиться в его сторону, и куда идти ему самому, дабы осуществить задуманное.

Вот когда не хватило рядом Тэн И! Только кхитаец, с его знанием законов древней игры, о которой он рассказывал на корме, и умением применить эти законы в деле, мог бы теперь распутать складывающуюся комбинацию. Евсевий никогда не увлекался играми и тем более не имел представления о древней кхитайской забаве. Оставалось мыслить так, как учили в Академии в Бельверусе и Тарантийском университете — логически.

Прежде всего пиктов должно было заинтересовать, куда же подевались вельберы. Разумеется, подеваться куда-либо, кроме ручья, тяжелые лодки белых людей не могли. И вряд ли белые вытащили бы их на берег прежде, чем достигли бы скал. Раз так, то близ ручья был самый большой шанс нарваться на пиктов, как на идущих пешком по берегу, так и плывущих вдогонку за лодками на каноэ. Остальные воины, скорее всего, разделились. Евсевий, разумеется, отдавал себе отчет в том, что знает пущу очень плохо, но допустить, что пикты не знают про Большого Белого Вождя и не имеют хотя бы словесного портрета Конана, было бы ошибочно. Раз так, то по совету жрецов большинство загонщиков кинутся добывать главный трофей. Ну-ну, посмотрим, каково это у них получится! Сам король не выглядел неуверенным в победе. Еще часть воинов перейдет ручей, поискать на том берегу, и тут уж придется уповать на то, что охотничьи умения и доблесть гандерландского барона вкупе с воинским искусством аргосского месьора помогут им выбраться из переделки. На дереве остался сидеть Майлдаф.

Не стоило сомнения, что неуемный горец, во-первых, не задержится там надолго и, во-вторых, не удержится, чтобы не пристрелить еще пару-тройку пиктов, не ограничившись их собаками. Ну и, наконец, нельзя было отказывать жителям пущи в умении рассуждать приблизительно так же, как делал это ныне сам Евсевий: один отряд или даже несколько должны были отправиться к скалам — перехватить вельберы там. И направиться они должны были напрямик, наперерез, сиречь через степь.

Евсевий постарался вспомнить, видел ли он какие-нибудь примечательные детали местности. Отдельные деревья среди травы стояли, но где и как их найти? Конечно, близ ручья, где земля влажная, растительность должна быть буйной, густой, здесь должно быть много травы. Да вот, же, она — кругом. Значит, чем дальше от воды, тем суше, тем слабее стебли, тем реже поросль… Евсевий принял решение и стал пробираться вправо и вверх по течению, постепенно отклоняясь от русла.

Поначалу под сапогами неприятно чавкала мелкая грязь, блестели лужицы. Чем дальше уходил он от ручья, тем тверже становилась почва, тем глубже уходили в нее корни травы. Наконец, не прошел он и скадия, как оказался на красноватом глинистом грунте, испещренном крупными трещинами. Трава заметно поредела, но была по-прежнему высока. Никаких следов не то что человека, но просто жизни не было заметно в этом шуршащем под сухим ветром травянистом лесу. Зато видимость расширилась до двух локтей, что было отрадно: особой охоты наблюдать представителей животного царства пущи ученый сейчас не испытывал, и относительная разреженность окружающего пространства его устраивала.