Чтение онлайн

— Я вижу, у вас нет сердца. Не хотите помочь человеку. И потом, в какое положение вы ставите меня! Денег он не берет. Как вы не понимаете! Ведь я в долгу перед ним.

Лицо землемера смягчилось. Он положил Мише руку на плечо.

— Все это понимаю, — сказал он вполголоса. — Но поможем мы твоему другу иным способом. Я устрою девочку у Пелагеи Семеновны. Она добрая женщина. Девочке будет у нее хорошо.

— Нет, все-таки это не то, — сказал разочарованно Миша и подошел к Ли-Фу, который стоял неподвижно, как изваяние, прижимая к себе Настю.

— Вот что, Василий Иванович, — проговорил практикант, выражая всем своим видом крайнее смущение. — Ты, того… не обижайся на нас. — Миша развел руками. — Что делать! Не могу тебе ничем помочь… И хотел бы, но…

Миша пожал дунгану руку, погладил Настю по голове и расстроенный вышел из комнаты.

Нужно было торопиться. Кандауров выгадывал каждый час, и потому, пустившись наутро в путь, отряд почти не останавливался для отдыха.

Миша, обогнав рабочих, шел впереди. Как чудесно было теперь в тайге! Кое-где солнце не могло пробиться сквозь густой переплет ветвей. И все же казалось, что солнечный свет проникает всюду, пронизывая насквозь деревья, кустарники, траву под ногами.

Тайга словно бы вся светилась изнутри. Это горела на ветвях деревьев оранжевая, пунцовая, кроваво-алая листва.

Впервые видел Миша такое богатство красок. Никогда не думал он прежде, что желтый и красный цвета могут иметь столько разнообразных, нежных и ярких, ласкающих взор оттенков.

Он с жадностью и любопытством присматривался ко всему, что попадалось на пути, испытывая при этом ни с чем не сравнимую острую радость жизни.

Еле угадывалась среди теснившей ее со всех сторон лесной чащи заросшая травой и мелким кустарником, засыпанная опавшими листьями и заваленная буреломам глухая таежная дорога. То взбиралась она на крутую сопку и терялась среди разлапистых елей и могучих вековых лиственниц, то спускалась в глубокую лощину, заросшую молодым дубняком, который слепил глаза своим багряным нарядом, как бы отлитым из червонного золота, то тянулась через кочковатое болото, поросшее ворчливо перешептывающимся осинником, то бежала стремглав рядом с журчащим пенистым ручьем.

Выйдя на прогалину, Миша присел, чтобы подождать отряд, оглянулся кругом, шумно вдохнул в себя острый грибной запах, шедший от подгнившего бурелома. Внимательным взглядом правел по оголившимся кое-где ветвям липы, по пламенеющему орешнику, по бурым и черным глыбам пней, прислушался к попискиванию какой-то пичуги.

«Как здесь хорошо», — думал Миша. Он всегда любил этот суровый край, в котором родился и вырос. Чувство горячей любви к родной земле наполнило Мишу.

Вершинин вздохнул и прислушался. «Но где же отряд? Давно уже пора ему подойти…»

Миша обошел кусты, окаймлявшие лужайку, и, чувствуя некоторое беспокойство, выбежал на дорогу. В тот же момент Миша заметил краем глаза какую-то мелькнувшую вдалеке тень. Юноша побежал к тому месту, но никаких следов не обнаружил. «Наверно, показалось», — подумал он и вернулся к просеке.

На песчаной почве были ясно видны свежие оттиски колес. Вот ведь как он увлекся! Отряд прошел около него, а он и не заметил. Миша усмехнулся и бросился догонять рабочих.

Заночевали в лощине на берегу небольшого озера. У рабочих уже выработалась сноровка: в один миг они натянули палатку. Фома раздал сало и хлеб. Но все настолько устали, что даже ели неохотно.

Покончив с ужином и развалившись на полушубках в темной сыроватой палатке, рабочие приготовились послушать на сон грядущий традиционное повествование Фомы.

Весь отряд так привык к его рассказам о родной деревне, затерянной в лесах, что и сон был не в сон без очередной фантастической истории о бесстрашном задире-петухе, который заклевал насмерть заскочившую во двор рысь, или о крысе, похитившей у Фомы пять фунтов отборного табака-самосада.

Плотно поужинав, тепло укрывшись огромным тулупом, Фома начинал тихонько мурлыкать свои забавные истории.

Речь его журчала монотонным, спокойным ручейком до тех пор, пока рабочие не принимались хохотать над невероятными эпизодами. Спокойно переждав смех, Фома продолжал свое повествование. Снова журчал, журчал ручеек… Так бывало прежде.

Но на этот раз рабочие были недовольны его болтовней.

То ли Фома очень сильно устал, то ли был чем-то озабочен, но говорил он вяло и скучно, сбиваясь, возвращаясь к уже рассказанному. Он поминутно останавливался, поднимал голову и слушал, как хрустит овсом Чалый, привязанный к колу, вбитому в землю.

Гжиба, раздосадованный нескладным враньем Фомы, сердито выругался и, захватив дробовик и вещевой мешок, вышел из палатки: видно, решил ночевать у костра. Фома сразу оживился, захихикал и прошептал тоном заговорщика:

— Ушел, чертяка! Это я нарочно его допек. Знаю, чем отвадить невежу. А теперь послушайте, ребята, какой это есть вредный человек…

— Это ты про Гжибу так? — недоверчиво спросил Панкрат. — Смотри, он тебя вместо понюшки табаку меж пальцев разотрет и в нос сунет.

— Видали таких! — презрительно протянул Фома.
–

Вот послушайте лучше, как я его на место поставил. Век будет помнить! — Отпустив по адресу Гжибы несколько нелестных слов, Фома рассказал, как, проходя однажды по лесу невдалеке от деревни, услышал сердитый голос охотника, который ругал кого-то на чем свет стоит.

Вышел Фома на полянку и видит: стоит Гжиба возле красивой кудрявой липки, а кругом него ободранные деревья. Видно, лыко драл: топорик у него за поясом, и липовая кора горкой громоздится в стороне.

— А возле него, братцы, девочка-китаяночка, сиротка, — рассказывал Фома.

— Ну-у, и как? Ведь это Настя, значит, была, — взволнованно заговорил Миша, приподнимаясь. — Это он на нее кричал? За что же?

— А вот слушай дальше. Обхватила она, сердечная, руками деревцо и твердит: «Не дам! Моя липка!» А Гжиба на нее: «Уходи, такая-сякая!» И гляжу, волосенки ее на кулак наматывает, чтобы от липки девчонку оттащить. Тут я не вытерпел. Выхожу из-за дерева. «Не трожь, — говорю, — дите! Нашел, на ком силу свою показывать!» А он дерзко так глазищами в мою сторону повел, будто ножом полоснул.