Чтение онлайн

— Ох, милая, дорогой кузнечик! — вздохнул Рудольф. — Я вообще не знаю, как тебя называть, ни одно имя не годится для тебя, ни одно не выражает даже приблизительно того, кто ты есть. Ты сказала, что «невинная» — ужасное слово, если ты изо всех сил…

— Душой и телом, — поправила Ирма.

— Ладно, пусть будет душой и телом, если так красивее и верней.

— Нет, так безобразнее и грубее, — сказала Ирма. — Я нарочно говорю безобразнее и грубее, потому что и ты говоришь так.

— Старая беда, — вздохнул Рудольф, — я не могу с тобой разговаривать. И знаешь почему? Ты невин…

— Из-за этого слова я могу убить и себя и тебя, сначала себя и только потом тебя, если б это было возможно. До тех пор, пока я жива, не могу я тебя убить, боязно как-то остаться одной, — излила Ирма все, что было у нее на сердце, и заплакала.

— Как бы это выразить, что я хочу тебе сказать, к тому же еще сказать так, чтобы это не обидело тебя, а, напротив, обрадовало. Сейчас я хочу обрадовать тебя, — сказал Рудольф как бы про себя.

— Да, это хорошая радость, если после такого рождества и музея нашей любви ты обзываешь меня невинной. Называй уж лучше старой девой! — зло сказала Ирма.

— Ты же хотела стать матерью рождественского ребенка, а рождественские дети рождаются у дев, — ответил Рудольф.

— К чему такая глупая шутка, мы же говорим серьезно? — спросила Ирма.

— Это не шутка, и вовсе не глупая, — возразил Рудольф. — Только в наш рождественский вечер я стал верить, что дети могут рождаться от девиц. Но как тебе это объяснить? Скажем так: когда человек начинает любить, то это ни больше, ни меньше, как настоящая любовь. Что-то как бы цветет, что-то источает аромат, что-то начинается. Но никто не обращает на это внимания, ничего об этом не знает, так как у настоящей любви нет мыслей, нет и чувств, есть только мечты. Мысли и чувства приходят потом, когда любовь начинает уже проходить…

«Значит, он уже не любит меня по-настоящему, если он так много рассуждает», — подумалось Ирме, а Рудольф тем временем продолжал:

— Чувства начинаются тогда, когда мы замечаем, что у того, кто разделяет нашу любовь, что-то есть. Я, например, обратил внимание прежде всего на твои глаза, стал вдруг смотреть, какие у тебя глаза. Но тогда уже должна была быть любовь, а то почему же я заметил твои глаза. Любовь уже тогда жила в моих глазах, которые видели, и в твоих глазах, которые я видел, разве что я узнал об этом задолго до тебя. Но я ошибочно считал, что это только влечение, чистое влечение, а не любовь. Если б я знал, что это любовь, я бы тебя, мой кузнечик, тотчас уволил. Но я не знал и поэтому по-прежнему видел твои глаза, сначала только глаза, а потом и веки, и ресницы, и брови. И я думал: ага, у нее синие глаза, совсем синие, а ресницы и брови черные, естественно черные, конечно, и глаза ее сидят немного глубже, чем у других, потому что у нее лоб выпуклее, чем обычно бывает у женщин. И я подумал: женщины не любят широкие лбы, к тому же выпуклые. А у тебя были выпуклый лоб и скулы на лице под глазами, которые, будто от смеха, поднимались кверху. Есть же женщины, у которых при смехе щеки подскакивают вверх. Понимаешь: сам уже любил тебя, а все же думал, что скулы у тебя выше, чем надо. Я и тогда еще не знал, что это любовь, а думал, что только влечение. Если бы я знал, что это любовь, мне бы сразу стало ясно, что нет ничего хуже, чем видеть все изъяны и все же любить. А твои глаза, — когда я думал о них в одиночестве, а я это делал часто, так я видел их отчетливей, как будто созерцать вернее, чем видеть перед собой, — а твои глаза, упрятанные между лбом и скулами, были словно и не глаза, а какие-то цветочные чашечки, согретые солнцем; они улыбались, когда на них садился какой-нибудь мотылек или кузнечик. И стоило мне произнести про себя это последнее слово, как я назвал тебя им; да, ты у меня и впрямь кузнечик! А что в тебе было еще, это я узнал позднее. Ты же помнишь, как я на кухне обнял тебя, но это не было просто влечением, а чем-то вроде печали. Потому что в это мгновение я впервые увидел твою грудь, и мне стало до удивленья жалко, что нет никого, кто бы тебя ласкал и лелеял. И я не придумал ничего лучшего, как наклониться и поцеловать. И стоило мне это сделать, как я произнес про себя: это любовь. Да, именно тогда я впервые понял, что это чистая любовь, а не просто влечение. Но ты считала это лишь похотью и стукнула меня по голове первым попавшимся под руку предметом…

— Я могла бы тебя тут же убить, — сказала Ирма и подумала, что Рудольф сумел все же оценить ее молодость и неискушенность.

— Я это увидел и даже понял, что и ты влюблена, только сама еще не знаешь. И все пошло так, как пошло. Сначала была чистая любовь, а потом заговорила и плоть. Ведь и с самой праведной любовью приходит влеченье, и это — то самое, что портит любовь, так что иногда остается не любовь, а только лишь зов плоти. Так происходит со мною и со всеми прочими, как я считал до сих пор. Только с тобой не так. Твою любовь плоть не испортила. Я убедился в этом у рождественской елки и убеждаюсь снова каждый день, ты любишь как девушка, и в твою любовь еще не проникла злая страсть. Я из этого, между прочим, сделал вывод: моя любовь к тебе все же не такая, как нужно, иначе она пробудила бы в тебе страсть, которая медленно подтачивает любовь. Другими словами, если бы моя любовь была такая, как надо, то ты и духовно и физически утратила бы свою неискушенность. Иначе тебе предстоит, доживи ты хоть до ста лет, умереть старой девой. Вот я и стал ломать голову, как бы тебя спасти от такой ужасной смерти.

— Госпожа Бретт в самом деле права: мужчины больше всего озабочены тем, как бы испортить своих жен, — сказала Ирма.

— Кто эта госпожа Бретт? — спросил Рудольф.

— Уже забыл! — воскликнула Ирма.

— Ах да! Твоя англичанка. Ну конечно, в Англии мужчины могут портить своих жен, но…

— Нет, в Англии жены портят своих мужей, говорит госпожа Бретт, — объяснила Ирма.

— Но я совсем не думал о твоем совращении, я только хотел, чтобы ты знала, что подобает знать женщине, и избавилась от своей неискушенности и стала взрослой. Только этого я и хотел. Я познакомил тебя со многими ресторанными львами, потому что заметил, что перед львами не устоит ни одна девушка, особенно когда львы навеселе. Да, кузнечик, я это приметил. Но на тебя не повлиял ни один лев, ни трезвый, ни пьяный. Да, мой кузнечик, увидев это, я подумал, как же я спасу тебя от смерти вековухи, если даже львы на тебя не действуют? Неужели мне придется лечь в могилу с таким пятном, — моя жена останется неискушенной?

— Ты сам вовремя должен уйти в сумасшедший дом, не то у нас с тобой еще случится беда, — сказала Ирма и попыталась засмеяться; ей показалось, что муж обратил все в глупую шутку. Но он заговорил вполне серьезно:

— В сумасшедший дом или еще куда, но я был всерьез озабочен. Потому я и предложил тебе все эти языки и курсы, что думал — может, они помогут.

— Но и они не помогают, — усмехнулась Ирма.

— Да, не помогают и они, по крайней мере, не помогли до сих пор, — покорно согласился Рудольф.

— А теперь они уж и подавно не помогут, — убежденно сказала Ирма.

— Да, теперь они не помогут. Надо бы предпринять что-то иное, — заметил Рудольф.

— Тебе не стыдно? — спросила Ирма. — Но если ты так хочешь, чтобы я была искушенной, я на все согласна.

Ирма сказала бы и еще что-то, но, едва услышав самою же сказанное «на все согласна», она замолкла. С этим девизом Лонни когда-то советовала ей искать место, но для Ирмы тогда это было неприемлемо, теперь же она была согласна на все.

— В том-то и беда, мой кузнечик, что я не смогу тебе помочь.

— Ой ты, бедняжечка, не в силах помочь своей же собственной жене! — с сожалением сказала Ирма.

— Увы, но это так, — сказал Рудольф. — Как тебе поможешь, если даже золото и драгоценные каменья не пробуждают в тебе страсти. Я дарил тебе украшения, но ты не носишь их. Даже духи последнее время стоят у тебя нетронутые, ты все только моешься. Это ужасно!

— Я не хочу, чтобы все обнюхивали меня, — объяснила Ирма. — Когда был запах клевера, что оказалось неправдой, мне было хорошо, но когда появился запах духов, что было на самом деле, мне стало противно: подходят нюхать, так что ноздри шевелятся. Я хочу, чтобы от меня пахло мною самою, да и то лишь для своего мужа, но у меня больше нет мужа!

— Все-таки есть, мой кузнечик, пока еще есть, — сказал Рудольф.

— Да нет же, — возразила Ирма и вдруг снова ощутила, что рот ее сводит судорога, а голова вздрагивает. — А знаешь, к какому решению я пришла в эту ночь? Сколько бы ты и как ни обманывал, все равно не избавишься от меня: я все равно люблю тебя, люблю вопреки своей и твоей воле. К тому же я подумала, что раз не можешь обойтись без обмана, что ж, обманывай, я уж как-нибудь снесу все ради любви. Я быстро постарею, и глаза мои потухнут от слез, это уж наверняка. В деревне я знавала женщину моих лет, глаза у нее потухли за полгода. Тогда я не знала, отчего это бывает, но теперь понимаю, что это была любовь, самая настоящая любовь.

— Да, это ужасно! — сказал Рудольф. — Но веришь ли ты мне хоть капельку? Что, если я поклянусь в том, что…

— Лучше не клянись, — перебила Ирма, — ты ведь сам однажды говорил, что не держишь своих клятв.

— Тогда я просто скажу: до тех пор, пока ты меня любишь, я не буду тебя обманывать, — произнес Рудольф.

— Ты свяжешь себя до смерти, — предостерегла Ирма. — Поменьше обещай, так будет, пожалуй, вернее.

— Если до смерти, так до смерти, — сказал он.

— Перед свадьбой ты устраивал себе всякие преграды, чтобы ты не смог отступить, — сказала Ирма, — не хочешь ли сделать сейчас то же? Не могли бы мы предпринять что-то, что помогло бы тебе помнить об обещании?