Чтение онлайн

— Почему бы и не быть этому, если врут и о другом, — сказала госпожа Бретт.

— О, вранья сколько угодно! — воскликнула Ирма, на английском языке ей было легко и приятно говорить об этом. — Мой муж вообще очень любит врать. С самого нашего знакомства он только и делал, что лгал, так что я порой не знаю, чему верить, чему нет.

— Дорогая госпожа, вы не находите, что ложь — наипрелестнейшее свойство мужчины, особенно женатого, иначе чертовски скучно и однообразно жить, прямо-таки серо. А когда муж умеет сочинять, он накручивает тебе по целым дням и неделям какой-нибудь вымысел. Сначала ты удивлена его говореньем, потом это тебя воодушевляет, пока не станешь чуть-чуть сомневаться, думать, докапываться, предполагать, терзаться, лить слезы, сожалеть…

— Я никогда не сожалела ни о чем, — перебила Ирма — Плакать — да, плакала, но не сожалела.

— Итак, муж — ваша первая любовь, — продолжала госпожа Бретт.

— Да, муж был моей первой любовью, — подтвердила Ирма, удивляясь, как они дошли до этой темы.

— Само собой понятно, иначе вы плакали бы и жалели, почему не вышли замуж за кого-нибудь другого, — объяснила госпожа Бретт. — Но поверьте, дорогая госпожа, как бы то ни было, сожалеть не стоит никогда, мужчины все одинаковы: все они лгут и в конце концов становятся скучными.

— Мой муж не скучен.

— Тогда позвольте спросить вас: почему вы стали употреблять румяна и губную помаду? Одно из двух: ваш муж моложе, чем он говорит, или он больше не интересует вас, и вы начинаете ловить взгляды других.

Ирма так и замерла, глядя с раскрытым ртом на госпожу Бретт. Ах, вот какая мысль была за всем этим длинным разговором! Но мысль эта ложная, совершенно ложная. И Ирма ответила:

— Моему мужу, возможно, меньше тридцати пяти, я не стану клясться, но другие мужчины ни капельки не интересуют меня, это твердо.

— Тогда ваш муж действительно не старше тридцати пяти, иначе он не позволил бы вам делать с собой то, что вы сделали, — убежденно сказала госпожа Бретт.

На это и у Ирмы было что сказать. И она сказала:

— Я пытаюсь преодолеть свою наивность, потому что мой муж хочет, чтобы у него была искушенная во всем жена.

— Имейте в виду, госпожа, ваш муж моложе тридцати! — от всего сердца рассмеялась госпожа Бретт, но сейчас же деловито спросила: — Вы любите своего мужа?

— Очень! — сказала Ирма. — Так люблю, что… Разве иначе я стала бы пытаться испортить себя.

— Зря вы мучаетесь, — сказала госпожа Бретт. — До тех пор, пока женщина любит, ее вообще невозможно испортить. Даже мужчина не может испортить любящую женщину.

— Да, мой муж говорит то же самое, — сказала Ирма, — говорит, что он не может…

— Свой муж, конечно, не может, — согласилась госпожа Бретт, — но я имела в виду не своего мужа, а чужого. Я хотела сказать, что любящую жену не может испортить другой мужчина, а тем более не может сделать это сама женщина. Любящих женщин ничто не может испортить, вот в чем дело. Потому-то любовь для нас, женщин, как крест тяжкий, будь мы замужем или нет. Мужчины не любят нашу любовь, они любят получать удовольствие. Любовь для них — в тягость. Потому они оставляют нас с нашей любовью и идут к тем женщинам, которые не любят, а только развлекаются.

— Да, любовь в самом деле вовсе не развлечение, — задумчиво произнесла Ирма.

— Ага, вы уже заметили это! — удивилась госпожа Бретт. — Любовь и для мужчин не развлечение, а тем более для нас, женщин. Вы видите, наш дорогой господин Лигенхейм не пришел на урок. Знаете почему? Нет? Тогда имейте в виду: он полюбил. Понимаете, дорогая госпожа, наш милый молодой человек влюблен и потому не ходит на уроки.

— Влюблен? В кого же? — спросила Ирма, а сама почувствовала, как где-то в груди закололо, так — чуть-чуть. Значит, Ирма для него не стоила ничего. В то самое время, когда они вдвоем упражняются в английском языке и сидят в темном кино, он влюбляется неведомо в кого. Мысли Ирмы прервала госпожа Бретт, которая сказала:

— Вам об этом должно быть известно больше всех, ведь вы вместе упражнялись в английском и даже ходили в кино.

— Это верно, — ответила Ирма, — но я ни о чем не догадываюсь.

— Тогда господин Лигенхейм поступает очень умно, что не ходит на уроки, — сказала госпожа Бретт.

— Почему? — удивилась Ирма. — Я ничего не понимаю. Оттого что я не знаю, в кого он влюблен, он не должен ходить на уроки?

— Да, конечно, так как это означает, что ответной любви нет, — объяснила госпожа Бретт.

Ирма почувствовала, как ей вдруг стало жарко, кровь прилила к щекам, будто Ирме это было сказано на эстонском языке, ведь, разговаривая по-английски, она никогда не краснела.

— Госпожа Бретт, вы пугаете меня, — сказала наконец Ирма, когда смогла поднять глаза.

— Вот видите, что такое любовь: она только пугает другую сторону, — сказала госпожа Бретт. — Вот что бывает с людьми: было так, когда я была молода, так же и теперь, когда я уже стара. И не изменится, пожалуй, после моей смерти.

— Но у меня же есть муж, которого я люблю, — как бы извиняясь, заговорила Ирма; она чувствовала себя виноватой перед госпожой Бретт и отсутствующим молодым человеком.

— Да, конечно, дорогая госпожа, у вас есть муж, но вы, вероятно, тоже пугаете его своей любовью, как этот славный парень вас, — засмеялась госпожа Бретт. — Люди ищут развлеченья, а не любви, работы и развлеченья ищут люди.

Ирма готова была сказать госпоже Бретт, что она не должна бы так говорить с нею о любви, но ей вспомнилось, что это вовсе не серьезный разговор, а только упражнение по английскому языку, так сказать, урок языка, который дают ей за ее собственные деньги. К тому же она сама направила разговор в это русло и дала ему зайти так далеко, надеясь наконец-то понять, что такое испорченная или неиспорченная женщина. И теперь она считала, слава богу, это ей более или менее ясно, но только более или менее. Когда она ушла от госпожи Бретт и смогла думать по-эстонски, в голове ее забилась мысль: испорченная женщина не любит, неиспорченная любит, и потому она — как девушка; а это грех, по крайней мере, для Ирмы, ибо девичество не есть удовольствие; так что главная беда ее замужества состоит в том, что она любит и не ценит удовольствия из-за своей девической любви и что ее невозможно испортить. Значит, главное все-таки в любви и в том, как от нее избавиться, иначе невозможно стать испорченной и любящей удовольствия, что так нравится мужчинам, в том числе и Рудольфу. Да, надо преодолеть любовь, если не хочешь поставить на карту замужество, которое Ирма стала ценить почти выше любви.

В то самое время, когда Ирма решала запутанный клубок вопросов, ее муж жил и поступал так, как если бы для него все вопросы были решены. Недавно он дал свое великое обещание, которое должно было длиться до его смерти, тем самым он, так сказать, подвел черту под своей жизнью: жизнь будто бы не стоит того, чтобы ломать над нею голову. Но жить стоило. И поскольку, по мнению Рудольфа, источник настоящей жизни был в деревне, он обратил все свое внимание на хутор Соонику, который он купил осенью и в котором был музей их любви. При полном согласии Ирмы он решил провести там будущее лето, разумеется, вместе с Ирмой. Иные ездят на курорты, на берег моря, они же будут отдыхать на своем хуторе. Но для этого нужно было построить там новый дом или, по крайней мере, какое-то жилье, которое защищало бы от ветра и дождя.

Обратились к архитектору. Но тот оказался сторонником новых эстетических форм и не мог терпеть крыш, он увлекался ваянием, а в ваянии не нужны крыши. У картины еще есть рамка, иначе она неполноценна, но в скульптуре есть лишь чистая форма, без каких-либо побочных аксессуаров, которые были бы обусловлены практичностью. Однако серьезное или чистое искусство полностью отвергает практичность.

Архитектор попытался быть верным чистому искусству при возведении дома или, по крайней мере, в замысле его. Поэтому он охотно бы выстроил дом без крыши. Но раз уж совсем без крыши нельзя, и это понимает каждый, то по возможности нужно сделать крышу поменьше, дабы она не бросалась в глаза. В результате такого художественного замысла и вынужденных обстоятельств — дом должен быть дешев и выстроен быстро — получилось, так сказать, временное строение, которое не то чтобы было без крыши, иначе это ведь не было бы жильем, но крыша его состояла из одной половины, да к тому же была плоская, будто и не крыша, а крышка ящика, один край которой чуть-чуть приподнят.