Чтение онлайн

— Это и не нужно, гадюка будет за картиной, — объяснил Рудольф.

— И за картиной гадюки не будет, — сказал живописец.

— Ну, тогда в самой картине. Вы же не можете отрицать существование гадюки, которую моя жена видела несколько недель назад, — сказал хозяин дома.

— Я не видел этой гадюки, — возразил живописец, — а я пишу только то, что вижу.

— Пишите спокойно, — сказал Рудольф, — а моя жена увидит в ней то, о чем думает, помнит и что чувствует, так что отдайте картину ей, а мне скажите, сколько я вам должен.

— Договорились.

— Договорились.

У господина Всетаки после новоселья, когда он много говорил о культуре и капитале, вдруг как бы пропал всякий интерес к культурным начинаниям, которые он осуществил или замышлял осуществить на своем законном хуторе Соонику. Казалось, слова агронома, которые он высказал о возделывании земли и возмещении затрат, лишь теперь, задним числом, запали в душу и голову хозяина, так что над ними следует сперва поразмыслить, прежде чем по-настоящему браться за дело. Ирме вообще казалось, что муж как бы хочет что-то обмозговать, но не находит для этого подобающего места и не пребывает в подобающем настроении. Он часто бывал в городе, хотя собирался, по крайней мере, месяц прожить в деревне, чтобы стряхнуть с себя зимнюю одурь. Чем он занимался в городе, осталось для Ирмы непонятным, но одно было ясно — и городские дела, и обстоятельства не нравились и не благоприятствовали ему: Рудольф возвращался из города таким же беспокойным, как и уезжал туда.

Конечно, у господина Всетаки была причина для беспокойства. Он поспешил — выстроил этот домик, чтобы вместе с женой наслаждаться здесь покоем, светом, теплом, солнцем, но случилось так, что света хватало, покою было даже слишком много, но тепла и солнца почти не было. Прохладная погода вместе с непрерывными дождями тянулась день за днем, и едва только выдавался мало-мальски теплый и солнечный часок, как вслед за ним гремел гром — гремел и грохотал над полем, лесом и лугом, и доставалось даже домику: ударяло в большую кривую березу, что росла в десятке метров от дома, которую старый хозяин сохранял своему будущему поколению, чтобы использовать для колесных ободьев, и которая теперь заменяла громоотвод. Роща вблизи дома и сенокосные луга не просыхали от дождей, так что нельзя было там гулять, лежать, не говоря уж о прочих приятных увеселениях. В окрестностях «музея любви» местами, подо мхом, булькала вода, и гадюка, которой весною даровали жизнь, не показывалась больше ни перед сараем, ни где-либо еще, словно ее кто-то убил. Окружающие казенные леса росли в низинах и не привлекали в дождливую пору, так что господину Всетаки вдруг стукнуло в голову, какой же это летний отдых, если нет вблизи высокого сухого сосняка. Давало себя знать и отсутствие воды — в то самое время, когда все кругом было мокрым, так что нельзя было выйти. Не было ни моря, ни озера, куда бы можно было окунуться. Река была, но не входила в границы Соонику, так что, если хочешь искупаться и принять солнечные ванны, прежде всего уходи со своего участка, В нынешнем году это, правда, было не так важно, солнца не хватало для солнечных ванн и тепла для долгого купанья, но Всетаки думал о будущем, о том, что придет хорошее лето, подобное тем, какие бывали в детстве, когда даже шкура сползала от зноя со спины. Что он будет делать тогда? Полезет ли он в мочило для льна, как советовали прежние хозяева, — если захочет купаться на своем участке? Такие мочила в самом деле были в Соонику. Или поставит он бочку либо ванну с колодезной водой к стене — согреваться на солнце, чтобы можно было окунуться? И как он будет бултыхаться — один? Он полезет в ванну или бочку, а жена будет только смотреть, как он окунается? Или у жены будет своя бочка или ванна? Стало быть, две бочки или ванны рядышком. Полезут ли они в ванну или в бочку, надев купальный костюм, потому что это будет на солнце и никакое не мытье, а купанье? Или будут купаться по очереди в той же самой ванне, будто это лишь мытье, а не купанье? И когда захотят полежать на солнце, то опять же по очереди, потому что купались по очереди? Лежишь один под большой березой, в которую снова ударит молния во время грозы, так что обрывками бересты и ветками будет усеян весь двор; ты лежишь, а жена сидит рядом, ждет своей очереди, потому что сразу колодезная вода не согреется в ванне, чтобы, когда один вылезет, другой мог залезть. Но можно, пожалуй, и обоим забраться в одну ванну, если она большая, ведь в море, в озере, в пруду, в реке и в ручье купаются всем кагалом. Вот оно что! Вместе валяться под солнцем, вместе пьянеть от тепла и яркого света, вместе лезть в прохладную воду, бок о бок, рука об руку!

Как-то вечером Рудольфу пришла в голову какая-то фантазия, и на следующее утро у него появилась неодолимая потребность ехать в город, откуда он, как обычно, должен был вернуться к вечеру. Но он не вернулся, не вернулся ни в этот, ни в следующий вечер, и Ирма сильно забеспокоилась. На третий день она получила письмо, в котором Рудольф сообщал, что находится там-то и там, в дачном месте, куда поехал сначала по делам, но где потом остановился, потому что там больше солнца, больше воды, больше людей. Пусть Ирма немедля едет к нему, у них всегда будет время пожить на своем хуторе, и осенью и зимой, ежели только их потянет, — да, именно так — ежели потянет.

Итак, Ирма уехала отсюда, оставив свой «музей любви», отправилась к мужу. Но как только она приехала, начались и там дожди, стало прохладно, отчего Рудольф снова утратил хорошее настроение, какое чувствовалось в его письме. Через несколько дней они снова собрали вещи и вернулись на хутор Соонику. Какой смысл жить на дорогой даче, если там идут те же дожди, что и у них на хуторе, — объяснил Рудольф. К тому же человек нуждается хоть в каком-то отдыхе, зимой он его все равно не найдет, вот и надо пользоваться, пока стоит лето, каким бы оно ни было, теплым или холодным, дождливым или сухим. Да и где человеку спокойнее, как не в своем доме, на своем клочке земли, купленном на свои деньги.

Но нет чтобы отдыхать, — новый хозяин Соонику занялся хлопотами на хуторе. Старый хозяин все время калил и разбивал на перелогах большие валуны, теперь же это делать прекратили. Хватало и того, что было сделано, хорошо еще, если успеют вовремя свезти с поля под паром осколки валунов. И когда началась возка, Рудольф захотел быть при этом сам, захотел видеть, как камни вкатывали в телегу и как их сбрасывали рядом с тем местом, где должен был вырасти образцовый свинарник. Но вот выдалось первое туманное утро. Из окон казалось, что все кругом укутано в белую вату, в которой исчезли строения, деревья и кусты. Голоса людей, животных и птиц доносились как бы из-под воды.

«Сырость, подпочвенные воды неглубоко, — подумал Рудольф. — Но что же здесь творится осенью, если туманы начинаются с лета? Осенью, кроме дымки и тумана, ничего и не видать, живешь будто в воде, ходишь по воде, дышишь как бы влагой».

Агроном был все же прав, когда все это предсказывал. Но тогда Рудольф считал, что влага и сырость не вечны; чтобы усмирять воду, есть соответствующие капиталы, общества и канавы. Теперь же он ходил и прикидывал, сколько здесь надо было бы прорыть канав, чтобы исчезли сырость и туманы. И он снова поехал в город, чтобы привезти какого-то знатока, но не привез — тот был в отпуске и уехал из города. В городе Рудольфа захватили совсем иные заботы и хлопоты, так что Ирме пришлось провести в Соонику еще одну ночь в одиночестве. Опять был туман, но поменьше, чем накануне. Еще с вечера пополз он из кустарника, будто там теплится какой-то скрытый огонек — теплится и медленно подползает все ближе, все ближе к дому. Но совсем к дому не подбирается, остается на расстоянии. Наползает на низкие края полей, будто хочет приблизиться к старым постройкам хутора, но не может подобраться и к ним — останавливается, словно что-то кумекает. Ирме кажется, будто туман раздумывает, потому что и она сама начинает думать о своем муже, о своем замужестве, о своем счастье, о будущем, о прошлом и настоящем, и эти размышления тянутся всю ночь, пока белый туман осаждает дом, словно дым рвется из земной утробы. Когда же на следующий день приезжает муж, с фруктами и сластями, нежный и внимательный к жене, словно все прошлые сутки скучал по ней, она забывает все свои раздумья о прошлом и будущем, отдаваясь только настоящему. Вчера и сегодня как бы предназначались для счастья и вкушения яств земных — не очень тепло, но и не прохладно, в самый раз. Дует свежий северо-восточный ветер, на небосклоне редкие кучевые облака, чем-то напоминающие осень, но теплое солнце еще высоко. Крестьяне сегодня первый день косили рожь, которая на пригорке уже созрела.

Перед вечером Ирма и Рудольф вышли погулять, погулять, чтобы спать ночью сладким сном. Они сделали большой круг и пришли наконец к шоссе, откуда вернулись домой. На хуторе было уже тихо, но им не хотелось входить. Они стояли перед своим домом и смотрели на луг, будто ожидая, когда поднимется туман. Но сегодня тумана не было, все еще не было.

— Пошли походим, — сказала Ирма и потянула мужа за руку.

— Где? — спросил он, будто упираясь.

— Увидишь, — ответила Ирма и пошла.

— Роса, — сказал Рудольф.

— Ну и пусть, подумаешь, — сказала Ирма.

И они пошли, сначала вдоль полевой межи, потом по сенокосному лугу, пошли к «музею любви», подошли и стали перед ним, как раз там, где весной лежала свернувшаяся в кольцо гадюка. Сарай был забит сеном наполовину, потому что не все было убрано, лежало в валах, в копнах или не было скошено.

— Не хочу я сегодня идти домой, — сказала Ирма.

— Куда же деваться? — спросил ее муж.

— Оставаться тут, — ответила Ирма, — залезть в сарай и лечь на сено.

— Ах, вот почему ты пришла сюда, — сказал Рудольф.

— Мне так хочется еще разок побыть здесь, в сарае, как тогда, помнишь? — сказала Ирма мужу и прижалась к нему. — Когда я ждала тебя ночью и сидела под окном, оттуда тянулся туман, и я подумала, что, если побывать здесь еще разок, ведь теперь еще тепло и такая красивая белая дымка, не та, что будет осенью, а какая была тогда. И сейчас свежее сено, только два дня назад уложено, теплое, хрустящее.

— Слушай, скажи лучше, ты в самом деле все еще такой ребенок или зачем-то притворяешься?

— Я — и притворяюсь? — воскликнула Ирма, и когда Рудольф взглянул ей в глаза, в них были слезы.

Тут Рудольф не выдержал, и они полезли в сарай, хотя свой дом, где их ожидали постели, был всего в нескольких сотнях шагов. Под открытым небом было прохладно и сыро, а в сарае на хрустящем сене сухо и тепло. Рудольф расшвырял сено вокруг Ирмы, будто ища местечко получше. Ирма держалась за него, словно сама не могла стоять на ногах. Когда он остановился, Ирма сказала:

— Давай пойдем дальше, шатаясь и спотыкаясь, пойдем, пока не устанем и не опьянеем от сена, и там, где упадем, и будет для нас самое подходящее место. У меня голова уже немного дурная, я всегда пьянею, когда рядом с тобой. И запах свежего сена. Помнишь, когда ты сказал, что от меня пахнет клеверным сеном и я наклонилась над тобой, я тоже опьянела. Это было из-за тебя, а не из-за того, что наклонилась, мне было очень стыдно. А теперь мне не стыдно, а только хорошо, что все так, и чем больше, тем лучше…