Чтение онлайн

Самое короткое, ясное и уничтожающее определение Ерофеевскому произведению было дано женщиной, далекой от литературных изысков – алкоголик едет в электричке. И все. Больше там ничего нет. Обрывки информации, гримасы извращенного бреда, путаница невнятных мыслей, мешанина образов… короче говоря, все, чем Хозяин щедро одаривает своих рабов. Но ведь это найти можно в любом переходе, на любом вокзале – если разбудить смердящего резкой кислятиной бомжа и послушать его речь. Ерофеев, до своего распада, был грамотным, интеллектуально развитым человеком – и только отсветы это настоящей личности можно разглядеть на страницах повести.

Она была написана на одном перегарном дыхании, за неделю во время запоя. Интеллигенция, в застойные времена самоуничтожающая себя в знак слабосильного протеста, приняла ее с восторгом. Теперь у пьющего стада общими стали не только трясущиеся руки и вожделенные муки похмелья – у них появился свой идеолог, своя Библия.

А любой неофит превосходит сам себя в восхвалении кумира – будь то книжка или идол. Как только после первой рюмки вынут лом, разваливающий кости черепа, наступает вдохновение – и какими глубокими кажутся слова о жалости к женщинам! Потому что они писают сидя…

Трезвому человеку алкогольный юмор непонятен. Трезвый может смеяться над пьяным – над его нелепостью, глупостью и несвязностью речи. Юмор алкоголика понятен только такому же…

В самом начале нашего знакомства и совместного служения Хозяину я еще не до конца растерял остатки здравого смысла. И при этом был настолько наивен, что верил в культуру пития и даже – смешно сказать – пытался ее пропагандировать. Эти жалкие попытки были вмиг смяты необузданностью Лесина. Цель пьянки – упасть и валяться в собственной блевотине, достигалась им быстро и почти что профессионально. Водка пилась стаканами. После нужной дозы у Лесина стекленела улыбка, потом он клевал носом и отключался.

Против закуски он восставал всем своим существом – и против еды как таковой, и против ее потребления.

Помню, он позвонил и пригласил на пьянку к Борисоглебскому. (Борис Бейлин, друг Лесина. Кличкой Женя не одарил только меня. У него есть Трехконечный, Жидовская морда…)

Я, зная, с кем имею дело, корректно спросил про закуску. В ответ, естественно, услышал – как грязи!! Порадовавшись предстоящему обильному застолью, как свою лепту я привез кусок мяса и, кажется, пару яблок…

То, что я увидел в квартире Бори – старая квартира, первый этаж панельной пятиэтажки, меня поразил пол с видимым уклоном – превзошло все ожидания. На столе стояла литровая бутыль водки. Сидели Боря и Женя. И возле каждого, помимо стакана, на развернутом фантике лежало по аккуратно откушенной конфетке…

Как ни смешно, но моя закуска была встречена весьма равнодушно. Как известно, еда забирает кайф.

От этой пьянки осталось только воспоминание странного утреннего состояния, запомнилось, хотя встречается оно довольно часто. Когда опьянение уже прошло, но похмелье еще не наступило. Это очень короткий и странный период – кажется, что сквозь привычные черты мира проступает нечто, незаметное в обычное время. Может быть, Хозяин тут и ни при чем, может, виной тому легкий снег, медленно опускающийся сквозь серый утренний свет, редкие светящиеся окна еще спящих домов, ознобная рассветная тишина…

Это время я запомнил, но не уловил и не воспользовался. Я выпил рюмку невообразимо омерзительной с утра водки и, ощутив уже привычное воздействие – которое можно охарактеризовать как «обухом по голове» ушел из тихой квартиры на тихую улицу…

За восемнадцать лет пьянок с Лесиным запомнилось не так много – к тому больше половины пишущей братии Москвы, талантливой и бездарной, может похвастаться тем же. Я думаю, что после смерти Жени – типун мне на язык с кошачьи яйца, пусть живет еще сто лет – воспоминания о нем превратятся в хвалебную оду Хозяину.

Фактически, Лесин разделил свою жизнь на две половины – работу, который он выполнял трезвый и злой, и все остальное время, проведенное в сумасшедшей алкогольной пляске. Если он пишет, то он не пьет. Если он пьет, то он не пишет. Впрочем, это утверждение относиться в основном к его рабочим статьям – стихи, судя по их качеству, пишутся под хорошей хозяйской анестезией.

Так вот, кроме того, что эта личность фанатично предана Хозяину, она так же загадочна. Просто потому, что в редкие периоды моратория он почти ни с кем не общается – пока не пройдет похмельный психоз – а потом, став более-менее адекватным, в такой же пропорции он становиться и скрытным.

Дальше он выпивает свой первый стакан – и всяческие холуи литературной тусовки начинают клубиться вокруг и с радостью поддакивать бреду, который Лесин извергает тоннами. С другими он просто не общается. Нужно принять его манеру, нужно принять его игру, нужно с радостью дать себя вовлечь – и тогда ты станешь своим.

Причем с тонким чутьем, свойственным всем, кто изображает шутов, Лесин узнает людей, могущих быть для него действительно опасными. Он никогда не назовет «пидарасом» отсидевшего человека – сам был тому свидетелем – прекрасно зная, что за такие слова будет быстро напорот на нож. В случае настоящего конфликта он быстро замолкает, утихомиривается и предоставляет своему окружению заминать проблему.

На нашей бывшей даче в Икше Лесин разошелся – как-никак рядом был я, рядом был Андрей Мирошкин из редакции, рядом был мой друг Санек и еще какой-то парень, посвященный в особенности Лесинского поведения. А очередная фишка тогда у Жени была – «Ненавижу русских рабочих». Но об этих самых тонкостях, увы, никто не удосужился предупредить моего дядю. (Просто его дача и дача Андрея оказались рядом, более того – на одной улице поселка.) И когда Лесин в своей обычной манере просто упал в траву, дядя Коля, который пил вместе с нами, решил помочь пьяному другу. Рядом не оказалось никого, кто бы мог объяснить, что трогать этого спящего борова не стоит.

Коля, с истинно русской широтой, решил доставить почти незнакомого гостя, которого подкосила водка и жара, к себе в дом и положить спать в комфорте и безопасности. Взгромоздил потную, дряблую тушу на плечи, и даже пронес ее немного…

Без сомнения, Коля бы притащил его без передышки к себе, и уложил бы, и предложил похмелиться, и покормил, если надо. Но Лесин, на свою беду, очнулся. Понял, что его несут. Решил, что окружение рядом. И завопил.

– Не трогай меня, подонок, фашист!!

Добавить, что ненавидит русских рабочих, не успел – Коля, родившийся в послевоенные годы, среагировал как любой нормальный человек. Поставил Лесина на ватные ноги и объяснил, тяжелым кулаком по пакостному рту, кто фашист и кто подонок. Тот, как подкошенный, упал. Но Коля не из тех, кто способен бросить пьяного дурака на самом яростном солнцепеке – ведь может и сердечко остановиться, и с головой, с которой пьянь не дружит, возникнуть проблемы…

Он, упорный, взвалил Женю на плечи, пронес немного – и вот тут-то за все хорошее услышал, что обмякший на дружеском хребте мудак ненавидит русских рабочих