Чтение онлайн

– Да вы хоть раз заглянули в цеха? – выпалил он. – Работает ли хоть один станок? Мертвая тишина! Потому что нет шерсти, нет хлопка. И даже если бы у меня было сырье, то все равно нет угля, чтобы завести паровые двигатели.

– А почему вы не делаете бумажную ткань? – спросила между тем одна из работниц.

Мельцер проигнорировал этот вопрос и продолжил свое объяснение:

– Я изо всех сил стараюсь сохранить хотя бы те немногие рабочие места, что у меня есть. Вы интересовались, как обстоят дела на других производствах? Например, в Геггингене? На прядильной и на ткацкой фабрике Пферзее? На текстильной фабрике «Бемберг АГ»? Повсюду простой и пустые цеха. А кто хочет заработать денег, тому надо идти на машиностроительный завод. Например, на завод «Эппл & Буксбаум». Там работают сдельно…

Он слишком хорошо знал, что просто говорит красивые слова, потому что машиностроительные заводы не брали на работу женщин. Теперь, когда он выпустил пар и его сердце снова стало биться ровно, ему было жаль этих женщин. Они пришли сюда не потому, что были такими нескромными, их привела сюда нужда. Нужда и проклятые социалистические идеи, вскружившие им головы.

– Наступят лучшие времена. – Он пытался успокоить их. – Если мы выиграем войну, проигравшие будут истекать кровью, а нам возместят наши убытки.

Они молчали. Магда Шрайнер задрала верхнюю губу, так что на месте отсутствующего зуба обнажилась прореха. Эрна Бихельмайер кашляла и с шумом втягивала носом воздух. Никто не осмеливался сказать то, что думал, но Мельцер знал, о чем они думают. А если – да упаси господи – Германская империя проиграет войну? Что будет тогда?

– Мы все во власти Господа, – продолжил он. – Насколько это в моих силах, я хочу дать вам работу и никого не хочу увольнять. Это все, что я могу. Мне очень жаль.

Они молча смотрели перед собой – их гневный энтузиазм, пригнавший их сюда, пропал. И кто знал, врал директор или говорил правду? А то, что станки в цехах простаивали, было фактом.

Они нерешительно переминались с ноги на ногу, поглядывая друг на друга, в конце концов одна из них, самая молодая, Лисбет Гебауер, набралась смелости и спросила:

– А как насчет надбавки? Ведь цены на хлеб опять выросли.

Он с недоверием сморщил лоб, так как цены устанавливались, в конце концов, официально. Спорить он не хотел и принципиально не собирался делать какие-либо уступки или раздавать милостыню, иначе они будут стоять здесь с протянутыми руками каждый божий день.

– На следующей неделе у нас не будет неполного рабочего дня. Придут рюкзаки и чепраки, которые надо будет почистить и заштопать.

И хотя это известие не было слишком радужным, все-таки это был шанс получить полную зарплату. Женщинам пришлось удовольствоваться этим. Они медленно выходили, сначала шли те, кто стоял позади, будучи так или иначе более осторожными, теперь они были рады, что не переборщили. Последней покинула бюро Лисбет Гебауер, она быстро кивнула Мельцеру, пробормотав:

– Не в обиду будет сказано, но это так тяжело, когда дети плачут от голода.

Ему нравилась эта молодая женщина, он был готов достать портмоне и протянуть ей несколько марок, но он этого не сделал из предосторожности: тогда он должен был бы дать что-то каждой. Мельцер решил поговорить с Алисией, все-таки надо было хоть что-то сделать через госпожу Вислер и благотворительное общество. Насколько ему было известно, Рудольф Гебауер погиб в России несколько недель тому назад, и Лисбет осталась одна с двумя пацанами.

Только когда «посетительницы» покинули лестничную площадку, обе его секретарши осмелились вернуться на свое рабочее место. Фройляйн Хофманн заглянула в приоткрытую дверь и озабоченно спросила, все ли в порядке.

– Может быть, чаю, господин директор?

– Кофе! И очень крепкого!

– Конечно, господин директор. Сейчас будет.

После такого выступления ему был просто необходим крепкий кофе, и не важно, с желудями или без желудей, все равно, главное, чтобы крепкий. Алисия, его супруга, которая постоянно пеклась о его здоровье, ничего не узнает, ведь она никогда не приходит сюда, на фабрику. Только Пауль предостерегающе поднимал брови, когда это видел, но ничего не говорил.

Он подошел к окну, чтобы посмотреть, что происходит во дворе. Женщины еще не разошлись, они стояли неподалеку от входа и, казалось, о чем-то горячо дискутировали. Черт возьми, что они там еще замышляли? А кто это там толкает речь, кажется, это Бихельмайер? Надо бы обратить на нее особое внимание, потому что она плохо влияет на остальных. Ветер теребил подолы их юбок. На некоторых не было даже пальто, а только шерстяные платки, наброшенные на плечи, из-за чего те быстро промокали под дождем. И кажется, почти у всех женщин была обувь на деревянной подошве, звук которой был слышен уже на лестничной площадке.

Вдруг он замер, отодвинув гардину, и прищурился, чтобы лучше рассмотреть. Это же была… Нет, этого просто не может быть, он обознался! И все же молодая женщина в светло-сером пальто явно напоминала его невестку Мари. Лицо узнать было трудно, поскольку на ней была шляпа, повязанная широким белым шелковым шарфом. Но походка, легкая и в то же время целеустремленная, прямая и в то же время гибкая, однозначно выдавала Мари. Да, это была Мари, которая за последние шесть недель не занималась ничем иным, кроме как своими близнецами.

Что привело ее сюда, на фабрику? Плохая весть? Пауль? Нет, в это он не хотел верить. Тогда бы Алисия ему позвонила и попросила прийти на виллу.

Тогда что же?

Он рассердился, когда увидел, что она остановилась среди работниц и вступила с ними в разговор. Конечно, это было для нее совсем не трудно. Ведь прошло всего несколько лет с тех пор, как она сама работала на фабрике. Правда, проработала она всего каких-нибудь полгода и потом ушла. Гордая дочка Луизы Хофгартнер не принадлежала к тем, кто мог просидеть за швейной машиной десять часов в день.

И что она там обсуждала с женщинами? Ему совсем не нравились эти ее разговоры, ведь как-никак она была супругой его сына, который вместе с ним руководил фабрикой. Работницы должны были называть ее «госпожа Мельцер», но он сомневался, что это было именно так.

– Ваш кофе, господин директор. Такой крепкий, что ложка стоит в чашке.

Он даже не повернулся к Оттилии Людерс.

– Заберите его.

– Но… вы же сами…

Все же раньше эта Людерс была более понятливой. Он пробормотал что-то себе под нос и распорядился направить невестку к нему, как только она появится в приемной. А кофе может выпить фройляйн Хофманн.