Чтение онлайн

– И это тоже, – подтвердил он, хотя и без уверенности. Да, дела на фабрике Мельцера обстояли не лучшим образом. Если бы он не внес некоторую сумму из своего личного состояния, его предприятие уже давно бы прогорело. Коли нет сырья – нет и производства. В нем поднималась волна гнева, когда он думал о барышах, которые приносят сталелитейные и машиностроительные заводы, наладившие производство орудий и снаряжения. Ему же пока удалось получить всего один заказ, который обеспечил фабрику работой хотя бы на несколько недель. Его работницы должны были чистить гильзы от гранат, чтобы их можно было начинить заново. Жалкая, грязная работа – но все-таки лучше, чем ничего.

– Пойду на фабрику. – Он с трудом поднялся. – Иначе, пожалуй, фрау Людерс подумает, что может танцевать на столе.

Китти вскочила, чтобы отец мог опереться на нее, пока левая нога не стала его слушаться.

– Ты же можешь взять мое авто. Мой свекор отозвал с пенсии Людвига. А Людвиг выдающийся шофер! И радуется каждому метру, который может проехать на новой машине.

Отец замахал рукой, отказываясь: бензин слишком дефицитный, чтобы расходовать его направо и налево. Скоро, наверно, в частном пользовании вообще не будет бензина. К тому же небольшая прогулка только пойдет ему на пользу.

Китти покачала головой и вернулась в столовую, быстро съела последний ломтик ветчины и уже хотела было подняться наверх к Мари, как в глаза ей бросилось письмо, лежащее на ковре. Ах ты боже мой, какое же странное письмо… от этого – как же его звали? – Симона Трайбера. Она наклонилась, чтобы выудить письмо из-под стула, и, к своему восторженному изумлению, почувствовала, как ребенок шевельнулся в ее животе.

– Не волнуйся, – прошептала она и погладила округлость, которую так ловко скрыла под накидкой. – Все хорошо, моя крошка. Маме тоже время от времени нужна гимнастика.

Охая, она выпрямилась и снова села на стул, чтобы наконец вдумчиво прочитать письмо. Какой вычурный почерк. И это написал мужчина? Скорее это был девичий почерк – столько завитушек, и вместо точки над «i» стоял маленький кружок.

Уважаемая фройляйн Катарина Мельцер!

Пишу Вам по поручению молодого человека, лежащего здесь в лазарете. Он очень просил меня послать Вам это известие. Не хочу скрывать от Вас, что его дела обстоят не очень хорошо, и именно по этой причине я выполняю его просьбу. Поскольку обычно я не пишу письма близким доверенных мне раненых…

Пауль! Ее брат, ее Поль! Он лежал в лазарете в… Она метнулась к конверту, который бросила на стол, не обратив внимания на адрес отправителя. Что там было написано? Антверпен. А почему Антверпен? Разве он не во Франции? Она почувствовала, как сильно стучит в висках и как ее собственное сердцебиение сотрясает все ее тело. Ах, эта дурацкая беременность! Раньше такого с ней не бывало. И что писал этот человек? Дела обстоят не очень хорошо… О боже мой!

Может быть, речь шла вовсе не о Поле, а об Альфонсе? Об этом мягком добродушном человеке, за которого она вышла замуж несколько месяцев назад. Хотя на самом деле она не любила его, но с каждым днем он становился ей ближе и дороже, ведь она носила под сердцем его ребенка. Хотя если бы ей пришлось выбирать, она предпочла бы, чтобы в лазарете оказался Альфонс, а не ее Поль. Нет, только не Поль. Пожалуйста, только не Поль.

Ей потребовалось немного времени, чтобы успокоить свое дыхание. Ребенок тоже почувствовал ее волнение и зашевелился в животе.

По просьбе моего пациента я не называю его имени, но предполагаю, что, читая эти строки, Вы поймете, от кого это послание. А теперь его собственные слова:

Любимая моя Китти, день и ночь мои мысли кружатся вокруг тебя. И у меня нет большего желания, чем получить твое прощение. Я вырвал тебя из круга твоей семьи, не предоставив тебе ни дом, ни достойную жизнь. Я трусливо тянул время и не повел тебя к алтарю, но подчинился воле моих родителей, принеся в жертву счастье твоей жизни и моей. Эта жертва оказалась напрасной. Если Господу угодно унести меня из этого мира в мир иной, то пусть это случится со мной так же, как и с моими товарищами, и я не имею права воспротивиться этому.

Китти опустила письмо, поскольку рука дрожала так, что она не могла разобрать слова. Нет, это не Поль. Слава тебе Господи. Но и не Альфонс. Это был кто-то другой. Она думала, что давным-давно забыла Жерара Дюшана. Поспешное похищение, их бурная жизнь в Париже, где они постоянно меняли отели и квартиры, чтобы их не смогли выследить. Пылкие ночи любви, все эти сумасбродства, вся эта страсть, этот пламень… Он умрет. Ее любимый лежит в лазарете в Антверпене, он тяжело ранен, может, даже смертельно. И что было самым страшным – он думал о ней. Он сохранил в своем сердце ее любовь.

Слезы одна за другой капали на письмо. Слова «к алтарю» начали расплываться, контуры букв растекались, а когда она встряхнула письмо, по строкам стекли две неровные голубые линии. Почему он делал ей так больно? Зачем он ставил ее в такое положение? Чего он ждал от нее?

Она заморгала и вытерла тыльной стороной ладони влажные щеки, потом перерыла сумочку в поисках носового платка. Ну почему опять она его не положила?

Уважаемая фройляйн Мельцер. Не зная Вас, я все же осмелюсь донести до Вас настойчивую просьбу моего пациента. Он надеется получить от Вас несколько коротких строк: уверенность, что Вы простили его, принесет ему большое облегчение.

Само собой разумеется, это целиком и полностью зависит от Вас, захотите Вы исполнить его желание или будете хранить молчание. Однако если бы Вы, так же как я, изо дня в день сталкивались со страданиями и смертью бесчисленного количества молодых людей, то, вероятно, поняли бы, что в такие времена гордости и условностям уже нет места.

С просьбой простить мою откровенность

Остаюсь

Симона Трайбер,

Добровольная медсестра в лазарете Антверпена.

Китти дважды прочитала имя – наконец до нее дошло, что это никакой не Симон, а Симона Трайбер. Медсестра – вот кто написал письмо.

«Всего несколько коротких строк», – подумала она и почувствовала, как ребенок брыкается в ее животе, как будто хочет воспротивиться ее намерениям. С трудом переведя дыхание, она откинулась на спинку стула и уставилась в потолок, на круглую штукатурную розетку, с которой свешивалась бронзовая люстра с шестью рожками-канделябрами. Кто осудит ее, если она пошлет Жерару пару слов? И разве не права эта Симона Трайбер? И разве не смешно перед лицом приближающейся смерти бояться каких-то условностей? Но не будет ли это несправедливо по отношению к Альфонсу? Все же Жерар был ее любовником. Он увез ее в Париж, где они жили вместе, не узаконив их брак. Ах, она-то бы вышла за него замуж и без разрешения родителей, но Жерар оказался трусом, он не сделал ей предложения, и она бросила его… Какая же это была безумная, сумасшедшая, страстная любовь. Лучше и не вспоминать. Нет, она любила Альфонса, он был ее опорой, ее нежным возлюбленным, он был умным и мягким и наверняка станет хорошим отцом…

Она вздрогнула, когда вошла Эльза с подносом в руках, чтобы убрать посуду после завтрака.

– С вами все в порядке, фрау Бройер?

Китти натянуто улыбнулась и объяснила, что это письмо дорогой подруги растрогало ее до слез. Она сложила письмо и вместе с конвертом положила его в сумочку.

– Ваша мать просит заглянуть к ней. К сожалению, у нее небольшая мигрень, но она будет рада вашему визиту…

Мама была последним человеком, которого она хотела бы сейчас видеть. Был один-единственный человек, который мог бы помочь ей в этой ужасной ситуации, человек, которому она доверяла целиком и полностью.