Чтение онлайн

По ряду социально-исторических обстоятельств в России 1960-х—90-х годов сложились уникальные условия, в которых произошло становление особого, самобытного поколения духовных искателей, поколения, которое с легкой руки моего Учителя мы стали называть Российской Саньясой. «Железный занавес» эпохи «застоя», запрет на все, что могло бы быть связано с самопознанием вызвали, как противовес, потрясающий интерес и устремленность многих людей к этим вещам. Дефициту информации оказалась противопоставлена фантастическая творческая активность, результатом которой стало появление совершенно парадоксальных методов, средств и стилей обучения. Очень небольшое количество (буквально единицы) живых носителей Знания было существенным препятствием для ищущих, не нашедших к ним доступа; возникало множество тупиков, для многих трагических, но зато те, кто нашел своего Учителя, работали с колоссальной самоотдачей и вдохновением.

Я выступаю в приводимых ниже историях в качестве рассказчика и одного из основных действующих лиц не потому, что я — один из главных Российских Саньясинов; отнюдь — мой Путь начался сравнительно недавно. Просто, во-первых, к описаниям каких-то внешних событий я могу добавить более-менее подробный отчет о внутренних переживаниях в тех случаях, когда мне доводилось в этих событиях участвовать; во-вторых, моя история представляет собою также пример одного из вариантов Пути. Кто-то проходит весь свой Путь легко и весело, а для кого-то наоборот, поиск Истины становится трагедией, оборачиваясь суицидными попытками, тяжелыми расстройствами здоровья и психики, а иногда и гибелью. Для кого-то Путь разворачивается сплошной серией остросюжетных ситуаций и приключений, а для других — это абсолютно внешне бедная событиями и сюжетами будничная работа. Моя история проходит где-то посередине всех этих крайностей, и на ее примере можно наглядно показать многие метаморфозы, происходящие с современными искателями Истины. Надеюсь, что читатель найдет для себя кое-что поучительное, а местами и забавное, если сможет увидеть в приводимом ниже тексте нечто большее, нежели просто демонстративное описание автором невротических переживаний — своих и тех людей, с которыми он общается…

Итак, перейдем, наконец, как сказал бы ученый, к исследованию и социально-историческому анализу сложного и многокомпонентного феномена отечественной культуры 1970-х—1990-х, полного парадоксальности и трагикомичности, каковым является Российская Саньяса.

Зов реальности приходит к каждому человеку по-своему. Некоторые счастливчики, которым он является без «масок и прикрас», в виде чистейшей ноты искреннего интереса к тому, как устроен этот мир, умудряются сразу же довериться этой ноте; другие могут не обратить на него внимания даже когда он приобретает зловещую какофоническую форму всевозможных болезней и катаклизмов; внимания третьих хватает лишь на то, чтобы, услышав смутные отзвуки этого зова, пролистать томик — другой какого-нибудь мудрого автора.

Мне повезло, — в мою жизнь зов реальности ворвался стремительно, громко и неотвратимо, создав все необходимые условия для того, чтобы у меня без промедления возникло желание изучать себя и меняться. Было это году в 1983, летом, когда в период между выпускными школьными и вступительными институтскими экзаменами я был оглушен им. Произошло это в форме сильного нервного потрясения, сопровождавшегося приступом панического ужаса. Пропустить мимо внимания столь настойчивый сигнал было бы некорректно, и уже очень скоро я, с живейшей настойчивостью, донимал себя и всех, кого только мог различными вариациями вопроса о том, что же за штуки такие эта жизнь и этот самый я. Вскоре оказалось, что моя яркая индивидуальность несет в себе богатейший материал для исследования: огромное количество изощренных невротических механизмов, фобий и деформаций личностного развития, сопровождавшихся, для наглядности связи психики с телом, обилием функциональных вегетативных и прочих физиологических реакций.

Эти вот злые, напряженные пульсы в самых разных частях тела, упорно подогревали нетерпеливое желание разобраться во всех терзавших меня вопросах и недугах, обрести Правду и гармонию. И вот, наконец, где-то через год, желание это сформировалось и стало настолько сильным и однонаправленным, что в орбиту моей жизни стали попадать один за другим люди все более и более уникальные и самобытные (или это я стал попадать в орбиты их жизней, — смотря с какой позиции смотреть). Сначала это были люди, не относящиеся собственно к мистикам и духовным искателям, коих мы уговорились называть Российской Саньясой. Тем не менее, каждый из них был по-своему замечателен, каждый все более и более разжигал мой интерес к самопознанию, так что я позволю себе потратить некоторое время на небольшие истории про этих людей.

Жора Бурковский был подпольным психоаналитиком (шел 1984-85 год), на квартире у которого в течение года, по два раза в неделю, я погружался в мир своих снов и фантазий, анальных фиксаций, эдипова комплекса и еще очень многого. Воспоминания детства, все что казалось, уже навсегда стерто и забыто, — нахлынули так стремительно, что я чуть не утонул в этом заново раскрывшемся для меня мире. Бурковский пробудил во мне буквально страсть к исследованию внутреннего мира, его лабиринтов и тончайших взаимосвязей. В перерывах между нашими встречами я исписал несколько пухлых тетрадей воспоминаниями и попытками установить между ними связь; большое количество бумаги было изведено на картинки с изображениями снов, в обилии посещавших меня в тот период.

Это не был классический психоанализ. Я не лежал на кушетке, — мы сидели на диване, было только условие, чтобы я не поворачивался к Жоре и не смотрел на него. О, сколько было тогда тупиков, преодолений и маленьких побед! Мне нужно было говорить все: и то, что хотелось, и то, что казалось совсем невозможно произнести вслух, — буря самых противоречивых чувств разливалась в те дни по маленькой комнате. Сколько раз я давал себе зарок, что больше ноги моей не будет у Георгия Васильевича, но каждый раз, угрюмый и мрачный, заставлял я себя тащиться через силу к назначенному времени. Мне казалось, что Бурковский раздевал меня всякий раз донага, доставал из меня все возможные и невозможные грехи и грешки и тихонько себе потешался над бедным пациентом. Но Жора был поистине безупречен. Я не знаю, где он учился, слышал только, что несколько месяцев он стажировался в Венгрии. Он был первым, в ком я увидел пример Созерцающего Свидетеля. Не знаю и не берусь судить, что происходило у него внутри, но внешне он всегда, во все время нашего общения был безупречно спокоен и, как мне кажется, не просто отстранен, как учат психоаналитические трактаты, а постоянно и ровно позитивен.

Это был, слава Богу, не классический психоанализ с игрой в интерпретации, переносы и тому подобное, — все эти формы, конечно, присутствовали, но за ними стояло главное, то главное, что теряют обычные психоаналитики, закопавшиеся по уши в бессмысленной (на мой взгляд) игре в символы и схемы. Это главное — уроки мотивации; уроки отношения к жизни, как к удивительному путешествию, где не самым важным является то, комфортно тебе или не очень; уроки, позволившие отойти от позиции «сделайте со мной что-нибудь». И возможно получилось так потому, что хотя внешне Жора был для меня, как и подобает психоаналитику — загадочной личностью, интуитивно я чувствовал, что ему самому интересны не столько символы и психоаналитические концепции, сколько сама Жизнь. Так что, знал он сам о том или нет, но, по сути, учил он меня исследовать Жизнь, только думали мы при этом, что психоанализом занимаемся:

После мы встречались еще пару раз, уже через несколько лет. Помню, как в 1991 году, когда я учился на психолога в Университете, я приехал в Бехтеревку (Психоневрологический институт им. Бехтерева) на какой-то семинар. Жора работал в Бехтеревке, мы не виделись уже лет пять, и я решил перед семинаром зайти к нему на отделение. Я был переполнен восторженной гордостью, предвкушая его реакцию на то, что я стал психологом. — «Ну, вот мы и коллеги», — протягивая руку, сказал я нарочито небрежно, стараясь не показать никаких эмоций. Жора как-то очень внимательно посмотрел на меня поверх очков, затем тихо и совершенно серьезно произнес: — «Вот сейчас позвольте действительно выразить вам свое сочувствие, которое гораздо больше теперь, чем когда вы были пациентом и мучались какими-то там надуманными проблемами». Понадобилось года три, чтобы осознать глубину этой фразы, хотя и тогда, признаюсь, она меня озадачила, и я даже не нашелся, что и сказать для продолжения беседы.

Месяца через три я еще раз заехал к нему на работу, чтобы показать черновик диплома, который мне предстояло защищать в начале лета. Бурковский бегло пролистал диплом, хитро прищурился и, протягивая мне папку, сказал: — «Ну что ж, хорошо. Вы, как и прежде, очень изящно противопоставляете себя другим»: Я тогда чуть не заболел. Весь вечер, допоздна, я бродил, как чумной по парку, а когда пришел домой — сочинил рассказ, в котором некто осознал, что он все время выпендривался, тем самым отделяя себя от других все больше и больше, оставшись в итоге одиноким и никому не нужным со всей своей уникальной индивидуальностью.