Чтение онлайн

Не исключено, размышлял Моро, что этот Дюваль занимался исключительно работами по подготовке строительства собора и не имел, подобно другим, какой-нибудь второй профессии. Теперь Дюваль, должно быть, станет во главе всего предприятия.

А как с женщиной? Никто её не видел в течение четырёх лет, но из слов всех опрошенных следует, что её роль была доминирующей, поскольку её знали как подругу финансиста. Жива ли она сейчас? Или, может быть, ей грозит убийство, как и Сервалю?

Фигура Эвелин всё больше и больше занимала молодого человека, по мере того как он открывал для себя различные стороны этого дела. По тем описаниям, что он слышал от Лёгри и Пикара, о ней можно было судить как о женщине решительной и практичной, достаточно честолюбивой и необычайно привлекательной. Чем больше Моро пытался согласно первым полученным сведениям и своему здравому смыслу вникнуть в эту странную историю, тем более он испытывал необходимость найти эту даму с русыми волосами. Если она ещё жива, зачем ей скрываться целых четыре года? Не заставит ли её выйти из добровольного забвения трагическая смерть Андре Серваля? Эвелин, проведшая шесть лет своей жизни между зодчим храма-призрака и неким «Месье Фредом», который, по всей вероятности, не должен был принимать мечту за действительность, была настолько же привлекательной, насколько и тревожащей…

За последние двадцать четыре часа Моро всё-таки узнал достаточно интересных вещей, чтобы сесть сейчас за маленьким столиком своей скромной студии и приняться испещрять чернилами листы бумаги. Это будет только описание того, что ему уже удалось узнать, во что сложились его первые впечатления, в общем то, с чего он начинал любой репортаж… Но он валился с ног от усталости.

Когда он пришёл к себе в дом гостиничного типа у Орлеанских ворот, где вот уже многие годы снимал квартиру, то обнаружил письмо от Дювернье, пришедшее по пневматической почте, в котором тот его настоятельно спрашивал, имеет ли он намерение возвращаться в газету, да или нет?

Молодой человек взглянул на часы: было девять часов утра. В беседах с компаньонами Андре Серваля ночь показалась слишком короткой. К этому времени Дювернье, конечно, уже был в редакции и распределял работу среди своих подчинённых. Лучше всего было позвонить ему. Но как только связь была установлена, Моро пришлось в течение добрых двух минут выслушивать с другого конца провода поток ругани, не имея возможности вставить хотя бы слово для объяснения. Главный редактор выпалил в телефонную трубку весь свой арсенал угроз. Когда запас его дыхания иссяк и голос в трубке стал слабеть, Моро наконец смог сказать с невозмутимым спокойствием:

— Я позвонил вам, месье Дювернье, не для того, чтобы выслушивать вас, а просто чтобы сообщить вам, что я, наконец, нашёл сюжет для «сенсационного» репортажа, которого вы так неистово требовали от меня на протяжении месяцев… Только из-за нежелания терять и секунды, чтобы не быть обойдённым конкурентами, более любопытными, чем я, я предпочёл провернуть это дело, даже не проинформировав вас… Вы сказали мне, что даёте месяц отсрочки. И я решил посвятить его полностью этому репортажу: возможно, этого окажется недостаточно, но так как я не хочу, чтобы вы подумали, что я вас забываю, равно как и газету, через три дня я принесу вам первую рукопись. Если вам это подходит, я продолжу своё расследование, а если моя история вам не понравится, это не будет иметь ни малейшего значения! Я тотчас отдам её в другое место, где, как я скромно рассчитываю, будут рады её опубликовать… Это всё, что я хотел вам сказать, мой дорогой Дювернье. Меня одолевает сон: когда я просплю свои восемь часов, я сразу же перенесу на бумагу то, что знаю. Спокойной ночи и до скорого!

Он повесил трубку с улыбкой, думая о том, что должен будет предпринять Дювернье.

Не просыпаясь, он спал до пяти часов вечера и как только проснулся, бросился к своему рабочему столу, но очень быстро понял, что у него ещё нет достаточного количества информации, позволяющего написать более или менее солидную статью. Чтобы её раздобыть, не могло быть другого решения, как снова увидеться с компаньонами Андре Серваля и попытаться вытянуть из них другие важные признания.

И он отправился в путь в надежде, что при втором свидании эти Родье, Легри, Пикары, Дюбуа, Бреали и Дюпоны покажут себя не такими недоверчивыми. Необходимо сделать всё, чтобы добиться их доверия, иначе придётся снова топтаться на месте.

Опять ночь прошла в переездах на метро через весь Париж: он был у «Мебельных галерей» как раз к тому времени, когда скульптор по дереву заканчивал работу, побывал в «Гараже Модерн» в Сент-Уане и из гаража заехал в буфет вокзала Монпарнас, в театр Опера-Комик, в пассаж Гавра и в Галле. Вернувшись к себе ранним утром, он чувствовал себя изнурённым, но удовлетворённым: ночь оказалась плодотворной. Не раздеваясь, сразу же начал писать, и это продолжалось весь день… Только к полудню сделал короткий перерыв, чтобы проглотить два сухаря и уничтожить банку паштета.

Охваченный нетерпением, он был весь в поту. Листы исписывались быстро, порывистым и наклонным почерком. От главной нити этой странной интриги он не отступал ни одной строчкой. Хотя фразы строились неправильно, были усеяны знаками пунктуации, но фон оставался твёрдым, утверждающим истину. Не было ни одного лишнего слова, ни одного бесполезного. Не оставалось больше ни сигарет, чтобы поддержать вдохновение, ни даже рюмки водки для разжигания экзальтации. Его последние тысячефранковые банкноты улетучились на пачки серого табака для трубки старика Родье, шоколадные таблетки детям Дюпона, на «угощение», чтобы склонить Легри к большей болтливости, на даровой обед для Пикара, на жадно проглоченный ужин в одном из ресторанов Галле в обществе Бреаля… Но Моро только упоительно насмехался над этой преходящей нуждой: он сиял. Построенная им форма, форма больших статей, увлекла его на все сорок восемь часов, он был сам заинтересован и даже заинтригован ею. Раз она захватила его целиком, то станут ли скучать читатели?

В час ночи у репортёра закончилась белая бумага. Но он всё-таки продолжал писать на грубой обёрточной бумаге. В два часа у него не стало чем писать: заряд чернил в ручке иссяк уже в десятый раз. Он отыскал старый карандаш, стержень которого неоднократно ломался под лихорадочным усилием его пальцев. В три часа из крана в туалетной комнате он жадными большими глотками напился парижской жавелированной воды. И, наконец, в четыре часа он решил поставить последнюю точку и от изнеможения упал на свою кушетку, прибывшую когда-то, возможно, прямо из «Мебельных галерей».

И он уснул в невозмутимом блаженстве, которое предшествует утру победы. Уже давно было светло, когда его разбудили церковные колокола. Он посмотрел на часы: полдень. И осознал: сегодня — воскресенье.

Нечем было даже заплатить за завтрак, но пустой желудок его мало беспокоил! В первый раз за многие дни он улыбался…

Около трёх часов он вышел из дому. Улицы были заполнены воскресной толпой, перед которой он всегда испытывал ужас. Он старался не видеть её, размышлял только над своим репортажем, настолько занимавшим его разум, что он прошёл большую часть Парижа, не замечая никого вокруг, как если бы он был один в пустынном городе.

У него ещё было достаточно времени, так как Дювернье, насколько он знал, не появится в редакции раньше шести часов: каждое воскресенье или праздник главный редактор проводил, согласно неизменному ритуалу, присутствуя в послеобеденные часы на каком-нибудь спортивном мероприятии. Моро были известны все привычки его вышестоящего иерарха.

Во время длительной пешей прогулки по городу, по пути в редакцию газеты, которая находилась на правом берегу, у него возникла идея сделать крюк и пройти по улице Верной: она была безлюдна, как немногие улицы на левом берегу в эти предвечерние часы. Фасады старых зданий хранили свою невозмутимость и беспристрастность. Двери всех подъездов были закрыты: у привратников, вероятно, часы сиесты. Ни полицейских, ни инспекторов, ни любопытных — не было никого перед домом, где три дня назад убили Андре Серваля. Стояла тишина, пропитанная духом забвения: умерших забывают быстро… Моро остановился на противоположном от дома тротуаре и поднял голову, пытаясь рассмотреть ту самую трагическую мансарду, но все окна шестого этажа были закрыты, абсолютно одинаковые в своей немоте. За которым из них комната, где в ожидании стоит одинокий, неподвижный и покинутый собор?

Уходя, молодой человек думал, что в умах многих людей это «дело» останется только одним из разделов газетной рубрики происшествий… Накануне по дороге домой он накупил ежедневных газет самых разных направлений и заметил, что они не придавали больше никакого значения преступлению на улице Вернэй, потому что новый скандал, разразившийся в Нью-Йорке в казино «Кол-Тел», мог к счастью, удовлетворить ненасытный аппетит читателя. Исчезновение с газетных полос «пророка с улицы Вернэй», как озаглавили свои заметки некоторые его собратья но перу, объяснялось и описываемым в газетах процессом, где выступали свидетели, имевшие не такие обыденные и неизвестные имена, как Дюбуа, Дюпон, Легри, Пикар или Дюваль… Толпе всегда нужны для пищи имена знатные, особенно знаменитых актёров.