Чтение онлайн

Я начал ощущать пульсации — они распространялись от моего левого бедра к стопе и отдавали в пах.

— Вот он, выжженный участок, вот она, поляна, — пробормотал я и поставил последнюю позицию моей последней успешной игры — той, что помогла найти Мэдисона. Я даже не понимал толком, почему возвращаюсь к ней. Разве что иногда хочется проверить альтернативный вариант и посмотреть, кто выиграл бы в нем. Тебе может совсем не нравиться представление, но если ты досидел до определенного момента, то уже останешься в театре до занавеса.

— Сейчас я беру взаймы сегодняшнее дыхание, — сказал я. — Ла хун Кавак, ка Во, 10 Урагана, 2 Жабы, девятнадцатого солнца, пятого уинала, девятнадцатого туна, девятнадцатого к’атуна, тринадцатого б’ак’туна.

Я передвинул вперед восьмой череп — к 4 Ахау по западному склону выветренной горы, покрытой красноватой пылью, в направлении пещеры в небесах, откуда доносился гулкий вой.

Один из заметных эффектов, оказываемых игровыми снадобьями, состоит в том, что они словно создают отдельную камеру в твоем мозгу. Можно устроить перерыв, неделями жить обычной жизнью и не вспоминать об игре, но стоит вкачать себе порцию зелья, и ты тут же оказываешься в том месте, где закончил партию, причем тебе не нужно заново входить во все детали. Я думаю, с тем же успехом люди смотрят сериал, который показывают по эпизоду в неделю, или по вечерам читают книгу с закладкой, или развлекаются «Варкрафтом» [806] в телефоне, с той лишь разницей, что игра — штука более автономная и напряженность здесь нарастает очень быстро. В общем, на подсознательном уровне я понимал, что сижу за рахитичным столиком в ресторанчике Белиз-Сити, однако, сосредоточившись на игровом поле, мгновенно перенесся в то же место, где в прошлый раз искал Мэдисона, — на западный склон крошащейся горы, — и почти без усилия представил тепло древнего солнца, греющего мне спину, услышал шорох кирпично-красной пыли, вьющейся столбом… Когда я передвинул вперед восьмой череп, видимость улучшилась. Мои ноги упирались в твердый камень. Ветер принес неприятный запах дыма. Сюда, подумал я. Он делает ход. Я делаю. Туда. Я продолжал подниматься — сквозь пыль, облака пара, слой пепельных туч. Оступился. Ступеньки еще больше раскрошились с того времени, как я был здесь в последний раз. Они так растрескались и перекосились, что я едва удерживал равновесие и двигался дальше на воображаемом эквиваленте «всех четырех», преодолел полосу пепла, ледяной туман — и достиг выветренной террасы под панцирем неба. Рев и стоны раздавались громче, чем раньше. Камень исчез. Я выпрямился, пытаясь рассмотреть грядущие миры на востоке, но их скрывала громада горы, и я снова опустился на четвереньки. Зев туннеля передо мной стал шире по сравнению с тем, каким он был 13 Собаки 18 Черепахи. Крошился камень вокруг, открывалась пропасть, слишком глубокая для восьмого черепа. Что ж, действуй, подумал я. В чем проблема?

Я сделал ход девятым черепом. Распахнувшаяся передо мной бездна превосходила размерами любую пещеру на земле. Возможно, погружение в нее будет напоминать спуск на веревке в метановый ледопад в глубь громадного пузыря на одной из лун Сатурна. Но все равно девятый камень был надежно связан с восьмым, и я сползал все ниже и ниже к центру сферы — в ревущий вихрь. Всюду мелькали существа, почти (но никогда не) касаясь меня — так мимо вас проносятся летучие мыши, когда вы на рассвете стоите перед входом в пещеру. Вы ощущаете кисловатый запах их экскрементов, чувствуете, как струи воздуха хлещут вас по лицу, слышите биение крыльев — так шуршал бы смерч плотных кожистых листьев, — но они никогда, никогда не задевают вас… Однако обитатели подземелья были крупнее, медлительнее… Они казались бескрылыми, мягкотелыми и в отличие от бесшумных летучих мышей издавали оглушительно громкие звуки. Может быть, именно их представлял Данте, когда описывал luxuriosi в их адском вихре. [807] Когда мое внутреннее око приспособилось к мраку, мне удалось яснее увидеть этих существ, по отдельности я их не различал, но понял, как они двигаются, — так скользят в глубинах морские животные. Правда, я не замечал особого сходства между ними и сивучами, которых недавно вспоминал… скорее они напоминали белух — у них такие же высокие лбы и упругая белая кожа… Потом, глядя на изогнутые спины, я решил, что подземные демоны похожи на горбунов или карликов с коротенькими телами и громадными головами… У них обнаружились короткие жирные хвосты и рудиментарные ручки… словно у головастиков, которые вот-вот превратятся в лягушат… У этих созданий были уши, сквозь прозрачную кожу просвечивали бьющиеся сердца, а под закрытыми веками метались выпуклые глаза, словно…

«Эмбрионы», — догадался я.

Это были а’ааны, духи нерожденных, тех, что будут после нас.

Неудивительно, что их так много — миллионы и квинтиллионы, бессчетные количества. Здесь находилось все население будущего, все мужчины и женщины, которые родятся после 4 Ахау и которые никогда бы не появились на свет, упади тот камень и загороди выход. Когда 4 Ахау солнце б’ак’туна достигнет своего зенита, его лучи проникнут в эту пещеру, освещая а’аанов. Эфир этого громадного пространства будет нагреваться и расширяться, и теплые волны неизбежно вынесут их вверх, чтобы они расселились по земле. Я вспомнил слова госпожи Кох в послании Джеда-2, она говорила, что у нулевого уровня есть три пещеры: Пещера мертвых на западе — тот свет, Пещера дыхания — то, что мы называем миром, и Пещера нерожденных.

Я смотрел. Слушал. И внезапно понял: а’ааны счастливы.

Здесь играли тени потенциального сознания. Они резвились, плавали группами, гонялись друг за другом, как выдры. Толкались бедрами, как на дискотеках в 1970-е годы. Они крутились снова и снова, радуясь движению.

Мой внутренний слух медленно, как и внутреннее зрение, приспособился к какофонии этих звуков, и я начал понимать их. А’ааны вовсе не рычали друг на друга. Они обращались ко мне, именно ко мне, на языке, который понятен детям, и теперь до меня тоже стал доходить смысл сказанного.

Ни один из них не хотел появляться на свет.

Но я не мог тут больше оставаться. В определенный момент, даже если ты играешь в одиночку, нужно сделать ход, и девятый череп просто жаждал вырваться за границы этого квадрата. Я поднялся вверх на четыре сегмента по сине-зеленой оси, вверх через заштрихованные годы, из пещеры на прохладный воздух, на собачий манер стряхивая с себя капли околоплодной жидкости. Я еще слышал, как а’ааны кричат за моей спиной, умоляя меня помочь им не родиться, не приходить в этот мир боли. Мой бегунок двигался выше и выше и наконец оказался у небольшой зеленой нефритовой площадки размером с бейсбольную базу. Меня объял прозрачный воздух. Безоблачное небо сияло над головой. Я встал и огляделся. Плоскости времени вращались подо мной белая, черная, желтая и красная. Я достиг вершины.

— Принести вам что-нибудь, любезный? — тихим голосом спросила официантка.

— Да, еще тройной эспрессо, — сказал я, — и порцию «Крузана». [808]

— Конечно.

Она исчезла. Я потянулся, устроился поудобнее. Собака все еще лаяла и завывала, как пес со свалки. Несколько раз перед моим мысленным взором прокрутилась сцена из прошлого. В последние минуты той ночи я украдкой выбрался из дома к его клетке, зная, что мои братья собираются утром замучить беднягу до смерти. Я дал ему воды и гладил его через проволоку, и когда наконец стало ясно, что восход не замедлит себя ждать, я вытащил из рюкзака ремень, накинул его на собачью шею и просунул под него хромированный металлический стержень, вывалившийся из какой-то машины, а потом стал закручивать петлю. Ремень глубоко ушел в роскошную шерсть, но пес вел себя до странности тихо, дрожал, но не сопротивлялся, и потому я был абсолютно уверен: он понимает, что я делаю. Он умер меньше чем через минуту, свернулся в комок с застывшим на морде выражением благодарности. Вернулась официантка. Я пригубил ром, отхлебнул кофе и, чтобы насолить Марене, кинул в рот пастилку.

Ага. Вот так лучше.

Я снова бросил взгляд на игровое поле. Я по-прежнему стоял на бирюзовом центральном квадрате на вершине перевернутой горы. Буря подо мной утихла, и на равнины оседала пыль. Четыре лестницы, или тропы, или артерии, или как уж они там называются, вели вниз с площадки. Северо-восточная тропа шла вдоль берегов с наростами полуразрушенных рабочих поселков, через белые шапки серебряных заливов, над подводными каньонами, под вереницами гигантских алюминиевых летательных аппаратов, мимо загаженных известняковых городов, пряталась в береговых и дрейфующих льдах и ныряла в ледяные поля. Принадлежащий недавнему прошлому запах горячего дегтя проплыл слева от меня, и я повернулся на девяносто градусов против часовой стрелки на северо-запад. Там были дюны золы и клубы радиоактивного пепла, а еще дальше — пустыни, усеянные нефтяными установками, суходолы, похожие на чаши кислотного газа над горящими угольями с асфальтовыми кочками; за ними тянулись цепочки угольных дымков из паровозных труб и очереди голодных семей, которые тащат салазки по прериям, а у кромки земли в вечных сумерках над темной водой, тундрой и ледяной шугой реяли стаи морских чаек, пожирателей отбросов. Я посмотрел на юго-запад, на мрачные соляные болота, наводненные раками, на равнины, над которыми летали орды хищных канареечно-желтых птиц, преследующих стада гиппарионов. [809] Я заметил медно-красного броненосца размером с «чероки» Марены, роющего землю в глубоком ущелье, а потом строй quetzalcoatlus northropi [810] с поросшими золотым пушком крыльями размахом в сорок футов, они кружили над телами гигантских крокодилов на левом берегу внутреннего североамериканского моря, [811] а в немыслимой дали были другие существа, пространства и эпохи, мгновения прошлого там уподоблялись клеткам живого организма, спрессованным в одну точку и брошенным, как зерна, в глубокие борозды вечности… Мне снова пришлось повернуть налево. На юго-востоке рассвет распростер свои окровавленные, лишенные ногтей пальцы над царством возможного будущего, которое тянулось все дальше и дальше, туда, где у сферической земли должен быть горизонт, словно я стоял на планете размером с Юпитер, нет — на совершенно плоской бесконечной равнине, а поскольку воздух был абсолютно прозрачен, а может, потому, что он отсутствовал вообще, я мог детально видеть события в бесконечном далеке с такой же четкостью, как если бы они происходили прямо передо мной. Слишком детально, если уж на то пошло. Даже чересчур.

Я снова медленно развернулся против часовой стрелки, как отражение ползущей секундной стрелки на «ролексе» Линдси Уоррена. Наступала последняя фаза действия Рулевого, когда начинаешь чувствовать то, что госпожа Кох назвала «другие ветра». Джед-2 пояснил, что она имела в виду нечто вроде стихий или персонифицированных невидимых сил. Что касается меня, то я обычно первым делом реагирую на тепло. Словно разглядываю фотографию в инфракрасном свете, вот только энергия, излучаемая телами, двигателями и землей, имеет оттенок флуоресцирующей коричневой краски и запах рома и красного перца. Потом на картинке проявляются другие изображения — алмазное мерцание солнечных лучей, огибающих землю и возвращающихся к светилу, траурно-темные радиоволны, разносящие терабайты бесполезной информации, микроволны того тона, какой получился бы при смешении оранжевого и пурпурного, хорошо разбавленных серым, а на одной из границ моего расширяющегося пузыря восприятия вращались синие циклоны гамма-лучей, проходящих через мое тело, как дробь из ружья пронзает рой мух. Я слышал, как астероиды со скрежетом несутся к земле и трутся друг о дружку тектонические плиты, ощущал, как накапливается энергия в гранитных часовых пружинах, видел гравитацию (у нее багряный цвет шелковичной ягоды), которая распространяется от земли, собирается пучками в темные звезды и проливается в пустоты мироздания, различал даже контуры черных дыр на фоне потоков межзвездной пыли. Мне стали ведомы и более скромные энергии живых существ, испарения растений, светящиеся зеленью и охрой, оранжевая безжалостность деревьев, удушающих своих соседей, следы феромонов, которые влекут животных, нанизывая их на себя, как бусины на нить. В этом хороводе плясали и волны, излучаемые людьми. Сексуальные желания горели вишневым сигнальным факелом, и его отблески падали на все обитаемые пустоши, словно рябь, расходящаяся по нефтяной луже. Мелькали вспышки оргазмов — мне казалось, я на расстоянии чувствую их вкус, вкус морского ежа. Бело-зеленые искры и дуги страха, пронзающие ландшафт, собирались в шаровые молнии в районе школ, больниц и в зонах боевых действий. Йах (боль или дым боли) поднимался над равниной, как утренний туман над кипящей кровавой росой. У него был лиловато-сине-серый цвет, почти сиреневый, но какой-то неприятный. Он стелился над землей клочьями, пеленами, облаками. У него был тот же привкус, которым, по словам Джеда-2, отличается мясо замученных до смерти животных, та неземная острота, что противоположна корице. Тот смак, который более всего привлекает курильщиков.

Я, кажется, уже говорил, что на чоланском «йах» означает «боль», в смысле «дым боли» или «боль как подношение», «священная боль». Антоним к этому слову — хе’еслах, что можно перевести как «удовольствие» или «счастье», но на самом деле оно носит более нейтральный оттенок — скажем, «отдых» или «покой». Но даже после того, как я простоял долгие часы, вглядываясь в восточный горизонт, йах оставался подобием облачной крыши над ландшафтом, а мгновения хе’еслаха напоминали поросшие травой светло-зеленые горные вершины, то здесь, то там пронзающие тучи. Это даже не поддается сравнению, подумал я. Если взять отдельного человека и просуммировать его мгновения горя, а затем сопоставить с выпавшим на его долю счастьем, то соотношение будет галлон к капле… Мне раньше думалось, что в будущем возможны изменения к лучшему — там не будет войн, люди научатся лечить болезни или хотя бы делать таблетки счастья, а потом усаживаться перед экраном с разрешением в два миллиона пикселей… Но вместо этого я видел, что страдания становятся вездесущими и на всех n-лионных путях возможного развития над пеленой мрака торчат лишь несколько пиков хе’еслаха. По той или иной причине дела шли все хуже и хуже.