Чтение онлайн

С мозгами у меня точно не все в порядке, потому что лишь много лет спустя я стал задумываться: а не отослали ли отец с мамой меня подальше от дома в предвидении грядущей беды? Вполне вероятно, что моя мать надумала это сделать. Она и раньше с помощью игры узнавала, не грозит ли нам опасность от «Джи-2», тайной полиции.

Через неделю монахини получили приказ отправить меня и четырех других ребят из Т’оцала (включая Отзынь Хосе, самого старого из оставшихся у меня друзей) в Сьюдад-Гвате, откуда нас должны были забрать в лагерь переселенцев. Почти не помню католического сиротского приюта, потому что в первый же день бежал оттуда. Хотя какой же это побег — я просто вышел в дверь. Я знал, куда идти: на другом конце города находилась детская больница, где с финансированием дела обстояли получше, — называлась она Ayuda [33] и управлялась СПД, церковью Иисуса Христа Святых последних дней, или мормонами (впрочем, они не любят, когда их так величают). Ходили слухи, что они переправляют детей в Штаты, в то время представлявшиеся мне райским садом с кустами, на которых растет картошка фри, и реками, наполненными колой — настолько холодной, что зубы ломит. У задних дверей мне встретилась светловолосая женщина громадного роста, она поколебалась минуту, а потом, против всех правил, впустила меня. После этого я видел ее пару раз, но имени своей спасительницы не узнал, однако каждый раз вспоминаю ее, стоит мне заметить кого-нибудь с волосами хромово-желтого оттенка. Позднее, когда я уже числился в списке сирот, меня перевели в загородную школу СПД «Плантация райской долины».

Понадобилось немало времени, чтобы навести справки о моих родных. Правда, я и сейчас толком ничего не выяснил. Доказательств, что мои родители мертвы, не было — лишь бесконечно разрасталась язва невыносимого осознания потери. По субботам занятия в ПРД не проводились, и родственникам, если таковые имелись, дозволялось посещать учеников в одной из классных комнат, а потому я каждую субботу с утра заимствовал у кого-нибудь из старшеклассников учебник по математике и, проскользнув в этот класс, усаживался в уголке последнего ряда. Из своего убежища, ощущая прохладу стен из шлакоблоков ярко-зеленого цвета и такого же линолеума на полу, я поглядывал вокруг, чтобы чего не пропустить. Но никто ко мне не приходил… Вся наша орава посмеивалась надо мной, но я научился не обращать на это внимания. До сих пор по субботам чувствую себя не в своей тарелке, становлюсь беспокойным, ловлю себя на том, что часто поглядываю в окно или по десять раз в час проверяю электронную почту.

В ПРД я провел почти два года, а потом попал в программу по расселению коренных американцев (в своем роде фонд помощи беженцам), и вскоре после моих шестнадцатых именин тц’олк’ин, то есть когда мне сравнялось одиннадцать, некая семья по фамилии Одегард, получив небольшую финансовую поддержку от церкви, переправила меня в Юту.

При всей моей нелюбви к СПД нужно отдать им должное: они делают немало добрых дел для национальных меньшинств. Они, например, помогли зуни [34] выиграть крупнейший в истории иск к правительству США. Кроме того, мормоны осуществляют всевозможные благотворительные акции по всей Латинской Америке, а между тем их церковь до 1978 года официально считалась церковью белых расистов. По мнению последователей СПД, некоторые представители коренного населения страны (светлокожие народности, разумеется) являются потомками еврейского патриарха по имени Нефий — главного действующего лица Книги Мормона. Но кого в конечном счете волнуют их мотивы? Главное, они заботились обо мне и о многих других. Я глазам своим не верил — Одегарды казались немыслимыми богачами. Ну, во-первых, у них был водопровод. А помимо того, неограниченные запасы пастилы, и мягкой, и суховатой. Вот, Штаты нас завоевали, думалось мне, а я — их пленник, которого держат в роскошной тюрьме имперской столицы. Далеко не сразу я понял, что по американским стандартам Одегарды принадлежали к низшему слою среднего класса. Словом, они относились к тем, кто обед называет ужином, а ланч — обедом. В кухне у них висела дощечка с рецептом сахарного печенья, которое готовится из таких ингредиентов, как «масло с любовью Младенца Иисуса», «капелька понимания» и «щепотка послушания». И этих людей там почитают за интеллектуалов! Поверьте, мне пришлось поработать над собой, чтобы стать закоренелым скептиком, за которого я теперь себя выдаю. И все же мистер и миссис О. были милыми людьми, вернее, хотели быть милыми, но им приходилось тратить столько энергии для того, чтобы сохранить свои заблуждения, что на каждого отдельного ребенка почти не оставалось времени. Надо сказать, мои названые братья ужасали меня — поскольку правильные телепередачи и видеоигры находились под запретом, они развлекались, мучая всяких зверушек, — однако родители, конечно же, считали своих деток богоизбранными херувимами.

Нет нужды говорить, что мормоном я не стал. По их выражению, не получил «помощи для понимания». То есть так и не осознал, что мы все — Святые последних дней. В соответствии с учением СПД некоторые понятия внушались детям только по достижении определенного возраста, а я со временем начал понимать, что крещение давно умерших родственников, возложение рук и ношение масонских кальсон — вещи не вполне нормальные, даже на El Norte. [35] Раз или два меня даже водили в католическую церковь, но там либо пахло как-то не так, либо святые у них были не те, либо банки для пожертвований не стояли по всему полу, как в Гватемале, и потому я сказал приемным родителям: дескать, не берите в голову. Они на свой манер отнеслись к этому довольно спокойно. Между прочим, я до сих пор иногда называю О. папой и мамой, хотя на дух их не выношу. Что касается моих названых братьев, то каждый из них теперь является папашей пары близнецов. Короче, сочетание идеологии с плодовитостью позволяет им размножаться, как креветкам.

Я решил не становиться святым при жизни, а выбрал для себя стезю, не включенную в учебные программы. Причем начал с шахмат и игры в «Монополию». В школе Нефия меня заставляли пиликать на виолончели, самом дурацком инструменте в оркестре. Получалось неважно. Ибо я считал, что музыка — это упрощенная математика. Я часто прятался в библиотеке, запоминал страницы из словаря, чтобы потом извлекать их из памяти. Научился читать по-английски, вызубрив наизусть Г. Лавкрафта, [36] и теперь многие утверждают, будто я говорю на манер его книг. Вежливо отказывался выуживать яблоки на школьном Хеллоуине [37] (по правде говоря, с плачем бросался прочь из зала), потому что боялся захлебнуться. Записался в кружки программистов, компьютерных игр и игр-стратегий. Если вы думаете, что мальчишка, у которого так много увлечений, должен общаться с другими учениками, то ошибаетесь — особой нужды в контактах у меня не возникало. Физкультуру я часто пропускал из-за моих проблем с гемофилией. Вместо занятий меня с другими инвалидами сажали на маты и говорили: вообразите-ка себе, будто вы делаете упражнения на растяжку и поднимаете гири. Стрельба — вот единственный вид спорта, в котором я неплохо себя показал. В семье все были помешаны на оружии, и я тоже не остался в стороне. А еще я поступил в кружок по математике, хотя мне казалось глупым смотреть на нее как на разновидность спорта. Это все равно что учиться мастурбировать. Однажды наш руководитель дал мне целый ворох топологических тестов и удивился, когда я все их решил. Он вместе с другим преподавателем поспрашивали меня немного и сказали, что у меня календарный бзик — я вычисляю каждую дату, вместо того чтобы ее запоминать. Хм, я и сам про себя это знал. Тем более сей дар оказался не очень доходным — он имеется примерно у одного человека из десяти тысяч. Не меньшее число людей способны дотянуться языком до собственных гениталий. Приблизительно в то же время я занялся тропическими аквариумами и сделал свою первую аквариумную систему из садовых шлангов и старых пластиковых контейнеров. Параллельно я решил: когда вырасту, стану профессиональным шахматистом. И профессиональным игроком в Ежика Соника. Садясь в автобус, я надевал шлем для скейтборда. Мое имя, правда сокращенное до Дж., фигурировало в журнале «Медицинские гипотезы» — статья называлась «Случай уникальных вычислительных способностей среди юных пациентов с ПТСР». [38] Мне не нравилось играть на виолончели, и я пришел к выводу, что лучше делать эти инструменты. Группа «Cocteau Tweens» привлекала меня больше «Motley Crue». [39] Первую свою тысячу я заработал, продавая и покупая карты «Маджик». Меня наградили прозвищем Деревенщина. Я в одиночестве слушал «Ecstasy». [40]

Новые лекарственные средства позволили взять под контроль мою гемофилию, но, пока суд да дело, мне поставили еще один диагноз: «эмоциональные проблемы развития на почве посттравматического стрессового расстройства», сопровождаемые «спорадическими эйдетическими [41] воспоминаниями». Предположительно ПТСР могут проявляться в виде синдрома Аспергера. [42] Но у меня не было аутизма в традиционном понимании — мне, например, нравилось изучать новые языки, и я не возражал против «опытного помещения в новые педагогические ситуации». Один врач в Солт-Лейк сказал мне, что ПТСР — это общий термин, который не обозначает полностью то, что есть у меня (или то, чего у меня нет). Отсюда, как я понял, вытекало следующее: на гранты мне рассчитывать не приходится.

В сентябре 1988 года аспирантка-этнограф из УБЯ [43] пришла с лекцией в нашу среднюю школу, и это изменило мою жизнь. Девушка показывала видео со старыми кива [44] и танцами урожая зуни, а когда глаза у меня уже начали смыкаться, на экране замелькали пирамиды майя, и тут я проснулся. Набрался храбрости и задал несколько вопросов. Она поинтересовалась, из какого я класса. Через несколько дней меня и нескольких других краснокожих отпустили в Солт-Лейк на конференцию (на которой аспирантка председательствовала). Там предоставлялись гранты программы по расселению коренных американцев. Участники собрались в физкультурном зале средней школы, в повестку входили резьба по кремню и разрисовка лица акриловыми красками «Ликвитекс». [45] Один из практикантов представил меня профессору по имени Джун Секстон, и когда я сказал ей, откуда я, она стала говорить со мной на довольно бойком юкатекском. У меня просто глаза на лоб полезли. Вдруг она спросила, играл ли я когда-нибудь в el juego del mundo, я ответил, что не понимаю, о чем она говорит, она уточнила, что еще это называется «Алка’ калаб’еерах» — «игра жертвоприношения». Похожие слова я слышал когда-то от своей матери, поэтому сказал «да». Тогда профессор вытащила жестяную коробочку «Алтоидз», [46] наполненную необычайно красными семенами дерева тц’ите. Поначалу я впал в ступор, потому что меня обуяло чувство, напоминающее если не ностальгию, то уж точно ее бедного родственника, но взял себя в руки, и мы сыграли без всякого энтузиазма несколько кругов. Джун сообщила, что один ее коллега-математик исследует майяские способы ворожбы и будет рад, если я научу его своей версии игры. Мозги у меня соображали быстро, и я выпалил: с удовольствием, мол, правда, после занятий не могу. Что угодно, лишь бы не торчать в школе по выходным.

Невероятно, но неделю спустя зеленый фургончик из конторы под названием ФИДМИ — Фонд изучения древностей и мормонских исследований — и в самом деле заехал за мной перед ланчем и повез в горы на север, в город Прово, где находился УБЯ. Джун привела меня в неприметное здание и познакомила с профессором Таро Мора. Он показался мне старым мудрецом, хотя ему было всего только сорок. Этакий Пэт Морита из фильма «Малыш-каратист». [47] В его кабинете я не увидел никаких изысков. Вдоль одной стены стояли стеллажи с книгами и журналами по го (азиатская игра, в которую играют черными и белыми камушками), а у другой громоздились издания, посвященные теории вероятностей и теории игр. Профессор работал в области прогнозирования катастроф. Он сказал, что собирает разновидности игры жертвоприношения по всей Центральной Америке, но о моей версии слышал всего от двух-трех человек, и она по нескольким важным особенностям отличается от прочих. Во-первых, в большинстве случаев клиент приходит и говорит: «Пожалуйста, узнай для меня у черепов (семян) вот об этом», а все остальное уже делает солнцескладыватель. А в том варианте, который показала мне мама, заказчик играет против х’мена. Во-вторых, она делала поле в форме креста, тогда как другие в основном высыпали семена в один ряд на кусок полотна, положенный на ровную поверхность. И в-третьих, что поразило Таро более всего, игре меня научила женщина.

Неслыханное дело! Почти на всей майяской территории складыватели были мужчинами. Мора сказал, что он не этнограф, тем не менее его предположение может оказаться верным: моя мать — наследница чоланской традиции тайных женских обществ, которые практически исчезли вскоре после испанского завоевания.

Таро встречался со мной по два раза в неделю до конца следующего семестра, а потом вернулся в Нью-Хейвен. К тому времени мне уже было известно, что он руководит исследовательским проектом «Пачиси» и придерживается теории, согласно которой все, или почти все, современные игры восходят к одному и тому же предшественнику — единичной игре. В своей лаборатории вместе с аспирантами Таро пытался реконструировать ее, собирая игры племен Центральной Азии, но очень скоро исследования привели его в Америку.

Этнографы в то время напустились на эту идею, как коршуны. Она и в самом деле немного напоминала теорию фон Дэникена со всякими прибамбасами типа культовой археологии и контактов с инопланетянами. Однако профессора Мору нападки мало волновали. Он был математиком, чистой воды исследователем и одним из немногих ученых, работавших в смежных областях теории катастроф, физики сложных систем и теории рекомбинантных игр, или ТРИ. Последняя в основном рассматривает такие игры, как шахматы и го, где фигуры — это единицы различной силы в пространстве. Экономисты, генералы и все прочие со времен Второй мировой войны обращались к классической теории вероятностей (которая связана прежде всего с азартными играми), а прикладная ТРИ вошла в моду только в 1990-е годы. Таро же полагал, что с помощью возрожденной версии игры жертвоприношения, используемой в качестве этакого очеловеченного интерфейса, можно значительно улучшить стратегическое моделирование, например, при разработке экономических прогнозов, сценариев сражений и даже при составлении прогнозов погоды. Профессор провел несколько удачных экспериментов еще до встречи со мной, но, прежде чем публиковать какие-то выводы, желал получить еще более убедительные результаты. В его лаборатории были созданы десятки реконструкций первоначального игрового поля. Мы с его командой (до и после моего поступления в колледж) потратили сотни часов, пытаясь докопаться до истины. Но вот что нам неизменно мешало: даже при полной уверенности, что игровое поле выглядело именно так, а не иначе, мы не знали точно, каким в древности был способ подсчета камушков или семян и тому подобного. И потому Таро решил испробовать другой подход. Он закупил мозговые сканеры.

У меня при себе все еще оставались пять кварцевых камушков из Гватемалы — единственное, что связывало меня с прошлым, поскольку семена тц’ите измельчились до состояния розового порошка и были заменены конфетами «Скиттлс». После приезда в Штаты я бросал (то есть играл в жертвоприношение) всего несколько раз. Но когда начал делать это снова, опутанный проводами в подвальной ганцфельд-камере [48] в Прово, мне показалось, что я повысил свой класс благодаря тому особого рода улучшению, которое приобретаешь за счет отсутствия практики. Сначала участники эксперимента в другой части здания разыгрывали разные сценарии, а я пытался их прогнозировать. Получалось довольно неплохо. Потом выяснилось, что мои предсказания более точны, когда люди на самом деле теряют деньги или получают травмы. По прошествии нескольких месяцев мы стали рассматривать реальные события — скажем, распространение СПИДа или первую нефтяную войну, — и тут мониторить было куда как труднее. Однако, несмотря на сложности, показатели росли, правда мучительно медленно. Таро говорил, что мой календарный бзик ускоряет расчеты и все же моей игре не хватает глубины. Мол, я недостаточно погружаюсь в процесс. Но я же был всего лишь мальчишкой — как я вообще мог сосредотачиваться? Однако пять лет спустя, когда я снова стал работать с Таро в Йеле, он отказался от экспериментов с изоляцией подопытного и вернулся к поискам исходной формы игрового поля. К тому времени я уже оканчивал университет. Мы использовали два бегунка и играли на поле, которое позволяло получать сравнительно точные результаты, но профессор сомневался, что оно соответствует искомому, изначальному варианту. Игра стала более гибкой и легкой, хотя была сложнее той, которой научила меня мать.