Чтение онлайн

Мы были в спальне Эйлин, в темноте. Из-за двери не доносилось ни звука, так что Макгаджет и Шейла, наверное, спали. Судя по всему, они все вместе выпивали, и Эйлин не вспоминала обо мне, пока не пришла спать, а после была либо слишком сонной, либо слишком пьяной, чтобы искать другое место (позже я узнал, что она провела субботнюю ночь на плетеной софе в гостиной). Поэтому она уснула поверх одеяла в шортах и блузке, и теперь ее кожа совсем замерзла.

Не мог же я просто оставить ее так. Мне удалось сдвинуть с себя ее конечности, затем я выбрался из постели и постоял, облокотившись на стену, пока подступающий обморок не отступил. Потом я сдвинул одеяло со своей стороны на середину кровати и потянул Эйлин, пока она, постанывая, не перекатилась через скомканное одеяло на простыню, шлепнувшись головой на мою подушку. Я удержал ее, прежде чем девушка скатилась с кровати, накинул на нее и подоткнул одеяло. После этого я, шатаясь, обошел кровать, забрался под одеяло с другой стороны и почти сразу же заснул.

Наши руки, ноги и носы переплелись. Свет раннего утра просачивался сквозь планки бамбуковых жалюзи, а открытый правый глаз Эйлин был так близко и казался таким огромным, что я не мог четко сфокусировать на нем свое зрение.

Мы с Эйлин немного повозились, устраиваясь поудобнее. Затем мы стали просто возиться, и удобство уже не играло особой роли.

– Думаю, мы сейчас кое-чем займемся, – сказал я.

– Так приступай, – ответила она.

В понедельник после обеда я встал с постели, хотя все еще был очень слаб. Несколько следующих часов я провел на пляже, греясь на солнце сквозь толстый слой солнцезащитного крема, которым меня обмазала Эйлин. Благодаря этому, а также большом объемам еды, к вечеру я чувствовал себя почти здоровым.

Мы вчетвером влезли в «Пинто» – Эйлин и я примостились сзади, Нил сел за руль, а Шейла рядом обеспечивала его критическими замечаниями – и проехали пятнадцать миль до другого прибрежного домика, где жили состоятельные ирландцы с Лонг-Айленда: Дэннис Пэддок, Кэтлин Кадавр, Ксавьер и Пэг Латтерал, а позже к ним добавилось еще несколько человек, чьи имена я не запомнил.

Все эти люди в детстве ходили в одни и те же приходские школы на южном берегу Лонг-Айленда, потом в одни и те же католические средние школы, а после в католические колледжи: Фордхэм и Католический университет. Их родители тоже росли вместе в тех же местах, а у некоторых знакомства уходили корнями до бабушек и дедушек. Отцы работали в сфере строительства, занимались недвижимостью и банковским делом, а сыновья подвизались в рекламе, юриспруденции и медиа.

Они представляли поколение, порвавшее последние связи со своим наследием – ирландцы лишь в сентиментальном смысле, и верующие лишь условно. По пути мне посоветовали не упоминать о том, что я был или являюсь (этот вопрос еще окончательно не решился) монахом. Я обещал об этом не распространяться.

На самом деле, мне вообще почти не пришлось говорить. Как обычно бывает в компании людей, чьи отношения начинались чуть ли не с колыбели, большую часть вечера они провели, сплетничая о тех своих друзьях, что имели неосторожность отсутствовать здесь. В тот вечер в Патчоге и Айслипе, [77] должно быть, у многих горели уши.

Я молча сидел в уголке, потягивая ром с чем-то сладким, восстанавливая силы и размышляя о сходстве и различии между светским обществом, вроде этого, и более сплоченным и целеустремленным монастырским братством. Мы, монахи, тоже не прочь перемыть кому-нибудь косточки, но, мне кажется, это было гораздо менее важной частью наших отношений, чем у здешней публики.

Интересно, если бы все эти люди собрались в одном месте без отсутствующих друзей – о чем бы они беседовали? Позже – не этим вечером – я задал Эйлин этот вопрос, и она ответила: «Об умерших».

Я стал не первым монахом, покинувшим Орден Криспинитов за его двухсотлетнюю историю, но единственным на моей памяти, и я не знал, что подумают об этом остальные члены сообщества. Я пытался вообразить, как уходит кто-то другой – скажем, Флавиан или Сайлас – и пытался воспроизвести свою реакцию, но это было невозможно.

И если бы я преодолел затруднение, мешающее мне даже представить кого-то из них покидающим монастырь, я все равно столкнулся бы с тем, что мое отношение отличалось бы в зависимости от того, кто из братьев решил уйти.

Что ж, я ушел, так что же другие могли подумать и сказать по этому поводу? В моем воображении промелькнули пятнадцать озадаченных лиц, но ни один рот не изрек ни одного слова, и я не мог угадать никаких эмоций, более глубоких или сменяющих первоначальное удивление. Отчасти, возможно, потому, что моя собственная реакция еще не покинула рамки недоумения. Мне казалось, что я каким-то образом очутился по другую сторону, хотя не принимал никакого окончательного решения.

Когда я пришел к выводу, что у меня больше нет религиозного призвания? Когда у меня появилась мысль, что я смогу жить в мире с Богом и за пределами монастыря? Когда я решил нырнуть обратно в мирскую жизнь?

Я не знал, что ответить. Но вот я здесь, увязший по уши.

Моей единственной реакцией на то, что произошло со мной, помимо недоумения, было глубокое волнение. Всякий раз, когда я пытался заглянуть в будущее дальше, чем на пять минут – чем я буду заниматься, где я буду жить, как зарабатывать на жизнь, как будут разворачиваться наши с Эйлин отношения? – я сразу начинал нервничать, чесаться, суетиться, сглатывать слюну и испытывать сильную тошноту. Выходом из положения было избегать мыслей о грядущем, и я быстро сообразил, что в этом могут серьезно помочь даровые коктейли с ромом. И если мысли о завтрашнем дне время от времени все же проникали сквозь мою ромовую защиту, алкоголь хотя бы способствовал снижению последующей нервозности.

Ром также помогал спокойней думать об Эйлин. Между нами, так сказать, был сломан лед, и я убедился, что плаванье – не единственное занятие, навык которого сохранялся неизменным на протяжении десятилетия. Но когда я был трезв и в здравом уме – или в том уме, что был у меня обычно – я чувствовал себя неловко из-за похоти в своих мыслях, когда смотрел на нее. Немного рома помогало мне раскрепоститься и принять, например, тот факт, что вовремя поездки на заднем сидении «Пинто» я и правда хотел погладить Эйлин по бедру. Ну и тому подобные вещи.

Каким же беспокойным выдалось утро! Но пить ром до обеда считалось дурным тоном, так что я находил себе другие занятия, чтобы отвлечься: плаванье, беседы, покупки, поездки. Я старался избегать Эйлин до тех пор, пока не накачаюсь чем-нибудь успокаивающим.

Теперь я привык отвечать, когда люди обращались ко мне: «Чарли». Обычно я говорил в ответ: «А?». И, казалось, вокруг все время много людей. Та компания, с которой я познакомился в понедельник вечером, продолжала оставаться частью нашего окружения – своеобразная группа с переменным составом, обычно собирающаяся после обеда и остающаяся вместе до поздней ночи. Присоединившись к ним с подачи Эйлин, я купался вместе с ними на пляже Лукильо, играл в казино в Сан-Хуане, выпивал в одном из арендованных домов. Дни были гораздо насыщеннее событиями – и в тоже время более пустыми – чем во время моей прошлой жизни в монастыре, и я чувствовал себя неофитом, погружающимся в изучение этого призвания. Я молчал, наблюдал и слушал, позволяя групповому единодушию определять мой курс.

Вечером во вторник я провел три часа за столом для игры в кости, делая ставки против «стрелка», [78] и выиграл двести семьдесят долларов. Эйлин отказалась взять деньги.

Утром в среду Шейла Фони целый час втирала мне на пляже, что Рак, вроде меня, идеально сочетается со Скорпионом, вроде Эйлин. Затем она поведала мне о Кенни Боуне больше, чем я хотел бы знать, включая интимные детали, которые, откровенно говоря, были не моим делом, и уж тем более не ее. По версии Шейлы, Кенни Боун представал кем-то средним между Бренданом Биэном и Рейнхардом Гейдрихом, [79] но без таланта Биэна и результативности Гейдриха.