Чтение онлайн

— А ну давай, кто быстрей вот дотуда добежит?!

— А-а… — сказала Маринка, — тут другое дело. Я просто еще не выросла…

— А ты говоришь! — победно тряхнула головой Ульяна. — Нет, ты еще в пеленках была, а мы с твоей мамкой… кстати, Марья, как там они, москвичи-то наши? Раньше, бывало, сидишь у окошечка летом-то смотришь — а по дороге то Витя идет, то Люда, приехали, значит, домой торопятся… А нынче смотри, смотри — словно и след их простыл, забывать стали родной дом, не торопятся, видать…

— Да, — вздохнула Марья Трофимовна, — не очень там поторопишься. Люда вон пишет чуть не со слезами: так домой хочется, — не отпускают. Полтора месяца почти сессия была, учиться хоть и трудно, а надо, в наше время без этого никуда, а то будешь вот как мы — тюхой, что к чему — не знаем и не понимаем, ну а на работе не отпускают, время горячее, осень… овощи, фрукты надо продавать… Может, на ноябрьские приедет, а скорей всего, к Новому году…

— Ты про папу расскажи, — сказала Маринка. — Какой папа у нас учитель!

— Кто?! — удивилась Ульяна. — Витя — учитель?

— Да практика у них нынче была. В школе, — пояснила Марья Трофимовна. — Измучился, пишет, легче лес сплавлять было. Оно верно, с детьми нелегко, со своими или с чужими — это все равно… А потом их опять куда-то со стройотрядом отправили, в Кременчуговку или в Кречетовку, забыла уж, надо на конверте посмотреть…

— Ну а как же, — сказала Ульяна, — нынче дел у всех много, детей воспитывать некогда, не до них… дела вокруг поважней есть, государственные дела. Вот я когда в завкоме работала, не в пример нынешним шустрая была, начальник один говорит мне, Ульяна, мол, и по батюшке меня, мы вас, как лучшую работницу, в дом отдыха экстра-класс отправим, и показывает пальцем вверх куда-то, а вы, значит, Ульяна, и опять меня по батюшке, в ресторан со мной пойдете, ну, не так прямо говорит, а что-то вроде того, мол, досуг свой не будете ли против провести со мной? Ну, я хвостом-то верчу-верчу, а если надо — не спущу, что вы, говорю, эн эн такой-то, как можно молодой матери такое предлагать, у меня вон молоко из титек льется, а вы мне ресторан. В ресторане молоко-то побежит, опозорю вас, скажут, а с кем это, простите, эн эн такой-то свой досуг проводит, лицо все-таки важное, государственное, — а это, мол, он корову дойную с собой привел, видите, молоко бежит… Молоко, оно, говорю, конечно, дело тоже государственное, но смотрите сами… — Ульяна рассмеялась, а Марья Трофимовна, покачав головой (при Маринке такое рассказывает…), еще раз подивилась той нагловатой легкости, с какой Ульяна относилась ко всему на свете; впрочем, вскоре «на тоже рассмеялась от души, не выдержала.

Ворота распахнулись, и во двор как победитель — такое у него было выражение лица — вошел Глеб. Ульяна сразу осеклась, побаивалась она почему-то Глеба, особенно после того, как однажды он сказал ей: «Тетка Ульяна, про меня слово где вякнешь, глаз… знаешь глаз? — ну вот… глаз на пятку натяну!» Про «глаз на пятку» Ульяна не очень поняла, вроде того, что ли, что глаз подобью, так надо было понимать, но общий смысл Ульяна уловила хорошо и никогда не прохаживалась на Глебов счет.

— Ну, убить новостью? — спросил Глеб, усмехнувшись.

— Чего там еще? — недовольно сказала Марья Трофимовна.

— Нет, мамка, с любимым сыном так не разговаривают. Точно, тетка Ульяна?

— Так оно, конечно, если…

— А где твое «здравствуйте», дядя Глеб? — серьезно сказала Маринка.

— Здравствуйте! Бонжур! Се ля ви! Еще чего? Короче, мамка, с тебя бутылка!

— Разбежалась… Видишь, вон бегу уже…

— Точно тебе говорю. Побежишь! Внук у тебя родился, Трофим.

Марья Трофимовна слегка побледнела, махнула рукой, как будто комаров отгоняя:

— Ну-у… врать-то! Неужто Варюха родила?

— Спрашиваешь! Три девятьсот! Так что, бабка, гони бутылку!

— Вот то-то я чуяла, — залепетала Ульяна, — думаю, дай-ка к Марье сбегаю, что-то сердце как будто чует, радость там в доме будет… сердце у меня ой чувствительное, за километр чует. Мне уж и то все говорят: ох, Ульяна, Ульяна, уж ты везде поспеешь, где что случится, а Ульяна уж там, Ульяна всегда первая. Ты смотри, и опять в точку… точно вам говорю, правду люди чуют: где Ульяна появилась — жди новость…

Они вышли, а Сиверка, поводя мордой кверху-вбок, правым копытом бил в нетерпении по снегу.

— Ну-ну, — потрепала его по заиндевевшей шее Марья Трофимовна, — сейчас, сейчас…

Людмила подхватила Маринку на руки, раскружилась с ней и все спрашивала:

— Ну, что с тобой сделать? Выбросить тебя? Бросить в снег? Извалять? Отвечай, отвечай!..

А Маринка, смеясь до изнеможения, покрикивала: не надо, мама, не надо в снег, ой, боюсь, бабушка, бабушка…

Марья Трофимовна, потряхивая бородой, улыбаясь в усы, подтягивала подпругу, говорила:

— А я тут ни при чем, при чем тут я? Я никакая не бабушка. Я Дед Мороз…

— Дед Мороз! Дед Мороз! — кричала Маринка. — Спаси меня, спаси, ой, ой, мамочка, ну мамочка, ой, о-ой…

— Я тоже не мама, я не мама, не мама, — смеялась Людмила.

— Ну тогда Снегурочка, Снегурочка, ну пожалуйста, ой, Снегурочка, пожалуйста, не валяй меня, я больше не буду, я хорошая, ой…

— А зачем на базаре кусалась? Попалась, зачем на базаре кусалась?

— Я не кусалась, я маленькая девочка, ой, не кусалась…

После баловства они, когда повалились наконец в сани, были в полном изнеможении; Марья Трофимовна накрутила на руку вожжи, поиграла свободным концом, раскрутив его по окружности, и, прикрикнув: «А ну пошли, милые! Пошли-и…» — подхлестнула Сиверку по серебристо лоснящемуся крупу, — двойка рванула с места, как полетела, Сиверка клонил голову книзу, покусывая удила и сердито похрапывая, — с каждым храпом из ноздрей его дымился белый туман; Милка, или Мируля, как ее ласково называла Марья Трофимовна, была идеальной напарницей Сиверки: природным спокойствием она обуздывала горячего и нетерпеливого Сиверку, и это была красивая пара.

Двойка вынесла сани на центральную площадь. Посередине площади возвышалась метров в сорок новогодняя елка, вся в огнях, в сверкании и в свечении. Хорошо еще было то, что елка медленно вращалась, усиливая игру света, цвета и блеска. А вокруг елки и по всему городку, окружающему елку, ходили, бегали, прыгали, веселились, играли, баловались ребятишки, и оттого, что все были одеты кто во что горазд, впечатление радости, цвета, сверкания усиливалось. Елка была окружена настоящим ледяным царством в несколько радиусов; прямо под елкой в шахматно выложенном из ледяных кубиков кругу сидели звери — от безобидных, с поджатыми передними лапками зайцев до зубастых волков и медведей, а дальше — ледяное ограждение уже большего радиуса, во всю площадь, и уж тут, в этом царстве, и горки с навесами в виде теремов, избушек на курьих ножках, и огромный Дед Мороз, как бы широко шагающий навстречу Новому году, а напротив — Снегурочка, с румяно-окрашенными щеками, с длинными сверкающе-серебристыми ресницами, в ниспадающем ледяном платье-шубе, широким жестом руки показывающая Деду Морозу новогоднее царство, и тут же сюжетные картинки из русских сказок: богатырь на коне с чуть приспущенным копьем перед Головой в шлеме, в диком вое задравший морду вверх волк с примерзшим к проруби хвостом, и терем-теремок с его многочисленными обитателями, и беспечно-глупые ребятушки-козлятушки-отоприте-ка-отворите-ка, и «вороне бог послал кусочек сыра»… — все это такая сказочность, праздничность, что когда они выехали на площадь, то к сказкам словно добавился еще один сюжет…

К ним сразу со всех сторон бросились ребятишки, кто как мог, хватаясь за сани, некоторые храбро падали грудью на розвальни, бороздя ногами снег. Марья Трофимовна, подхлестнув Сиверку, а потом Мирулю, кричала ребятишкам:

— А ну давай, кто смелые! Эх и прокачу сейчас! А ну давай!

— Дед Мороз!.. ро-о-оз!.. — кричала ребятня, разлетаясь от саней в разные стороны — кто кувырком на дорогу, кто со всего размаха в сугробы.

Маринке хоть и весело было, но страшно, она прижималась к Людмиле.