Чтение онлайн

— Ты так устал, великий хан, расслабься, — прошептала горячо Ирада.

Вихсар слышал ее уже через туман, ласки Аймы поднимали его на гребни волны, чтобы вновь опрокинуть на горячий песчаный берег, вынуждая задыхаться от жажды. Тем временем, ловкие пальцы Ирады расстегнули ворот рубахи, ворвались под ткань, огладили грудь. Рубаха быстро оказалась сдернута с него. Густое горячее масло полилось на шею, следом Ирада принялась растирать его кожу, втирая ароматные масла, сминая и оглаживая, он ощущал прохладные губы наложницы на ключице, тяжелые косы упали ему на грудь, потом Ирада скользнула языком по плечу, оставляя влажные следы. Знающие толк в ласках, умеющие угодить ему, они делали все, чтобы Вихсар смог забыть на сегодняшнюю ночь обо всем. Упругие губы Аймы на его плоти туго обхватили его, заскользили, облизывая языком, и дыхание Висара сбилось. Ирада припали к его устам, вбирая вырывающиеся из горла стоны, обрывки дыхания. Горячие волны одна за другой ударяли, топили, вынуждая задыхаться в неге, били в солнечное сплетение, и он не смог сдержать в себе рвущийся наружу смерч. Подхватив Айму с пола, он грубо опрокинул девушку на шкуры, рухнул ураганом на нее, резко вторгаясь, погружаясь твердо в горячее мягкое лоно, что приняло его целиком, окунулся в вязкую глубину. Это опьянило мгновенно. Вихсар уже не чувствовал себя, а только одно единственное желание — разжать стискивающее капканом естество, проникая в лоно наложницы беспрерывно и беспощадно, не давая время ни на передышку, ни на попытку вдохнуть. Неотрывно смотря в черные, как смоль, глаза, он видел сквозь них только одну, ту, что осталась сейчас в руках Садагат. Он окунался в глубину, опрокидываясь раз за разом в синеву ее глаз, загребая в кулаки белое золото ее волос, вдыхая сладкий запах золотисто-молочной кожи. Ускоряясь и одновременно падая в кипучую, заглатывающую в недра блажь, Вихсар взорвался на тысячи огненных языков, растворяясь и исчезая во времени. Волна блаженства сотрясла его тело, стирая все грани бытия. Он упал с края бездны прямо в пустоту, что забирала его без остатка в свои безмолвные объятия. Хан продолжал еще двигаться до полного опустошения, пока, обессиленный совсем, не выскользнул из ставшего чрезмерно влажным лона, оставляя свое семя. Распластавшись на постели, он какое-то время не видел ничего, только черноту, тишина густым киселем облила его, придавливая к земле. Он слушал бешеный грохот сердца, а потом увидел тусклые всполохи огней, ощутил тягучие запахи свершившегося соития и губы наложниц, продолжающие блуждать по его телу мягко и мокро. Над ним оказались глаза Ирады, голодные, полные желания. Именно такое же ненасытное жгучее желание он хотел видеть в глаза княжны. Взяла злость, Вихсар обхватил наложницу за талию, развернул к себе спиной, ставя ее на четвереньки, погладив по животу, бедрам, сдернул штаны, смяв жестко ягодицы с бронзовым отливом кожи, скользнул меж ног, лаская нежные складки плоти, мокрой и мягкой. Ирада, охнув, выгнулась, принимая его пальцы внутрь себя, задвигала бедрами, насаживаясь плавно и быстро, разжигая в нем вновь неуемный огонь вождения. Оно горячей лавиной прошло с головы до ног, сотрясая нутро. Вихсар подтянул девушку за бедра к себе плотнее, обхватив лодыжку одной рукой и намотав черные косы на кулак другой, проник плавно и медленно, вбиваясь твердо и жестко, размеренно дыша, закрыв глаза, слушая всхлипы. И вновь видел перед собой образ той, что разжигала в нем неутолимый огонь желания, таким близким и холодным светом сияла его Сугар.

День тянулся за днем мучительно долго. К вечеру, на исходе второго дня до праздника плодородия, каждый будет должен отдать дань земле и колу, принести щедрые требы и поблагодарить богов за минувший год и богатый урожай. Арьян измерил весь острог шагами, не зная, куда и примкнуться. Три раза в день собирались всеми в терме, чтобы вместе сотрапезничать да обмолвиться словом. Ерислав, как обещал, был занят сбором своей дружины. Князь Гостивой грозил лишить его всего, если тот все же осмелится пойти на валганов. Он, как и князь Вяжеслав, был против того, но разве остановишь буйную голову. Не удержишь, уж как ни старайся, но в одном Гостивой все же ограничил сыновей — увел из детинца набранных кметей, поэтому братья поступили по-иному, решив проехать по весям окрестным в тайне. И точил сердце Арьяна червь сомнения от того, что нарушает волю старших князей, да ничего не мог поделать, назад уже дороги нет, иначе он изменит самому себе, как жить потом с этим? Задумал даже испросить волю богов, да тут же и передумал — какой бы ни был знак, он не отступит.

Изредка сталкивались с братом днем. Данимир, похоже, один оставался, как и по обыкновению своему, расслабленный и даже в приподнятом духе, но только не в предчувствии предстоящей встречи с врагом. Другая у него ныне была забота, и имя ей — Люборада. Арьян в том убедился, когда ранним вечером встретил их милующихся в сумраке под яблоней. С одной стороны был рад, что братец позабыл связь с валганкой, которая оборвалась весьма скверно, но с другой, Данимир не о том думает. Хотя какая ему забота. Это Арьян весь истерзался, разрываясь на части в смятении и ожидании.

Княжич посмотрел на закат, щуря глаза от пышущего алого зарева, распростершегося по всему горизонту. Отсюда, с высоты крепостной стены, весь посад был как на ладони вместе с простирающимися до бескрайности лесами и холмами. Арьян вместе с дуновением теплого ветра уловил тихие шаги, и они не похожи были ни на шаги брата, ни на шаги братьев-близнецов, ни на шаги Мечеслава, и уж тем более, Векулы. Княжич обернулся. Дана, казалось даже сбилась с шага.

Старшую княжну он видел редко за время пребывания в Излуче, а если и сталкивался, она прятала взгляд и даже, казалось, избегала, хотя раньше дочь Гостивоя не отличалась чрезмерной робостью. И удивило, что она сейчас делает тут. За ее спиной он заметил и чернавок, что верно сопровождали молодую княжну, вступившую в пору на выданье.

— Добрый вечер, — поздоровался Арьян, когда Дана остановилась в шаге от него, опершись о брусья, устремляя взор на закат.

— И тебе доброго, княжич, — обронила она.

Сегодня княжна была особенно нарядна: в длинном, до пола, бледно-зеленом платье из парчи, расшитом бисером по вороту и рукавам, стягивающим узкие запястья, на голове венчик с подвесками разными — луницами да кольцами.

— Завтра все на реке будут костры жечь, песни петь. Весь посад соберется, — начала Дана, оглаживая, будто невзначай, рассохшееся на солнце дерево.

Арьян отвел от нее взгляд, вновь глянув вдоль крытого перехода, где стояли ожидавшие княжну чернавки. Неспроста они тут встретились, и речи она заводит неспроста такие, и волнуется, исследуя пальчиками дерево.

— Ты ведь ни разу не был на нашем празднестве, а я слышала, уезжаете сразу после ночи Купальской.

— Сразу не получится, думаю, поспать в эту ночь не выйдет, раз будет шум такой, — усмехнулся Арьян.

Тишину разрушил смешок откуда-то с дальней стены. Дана вздрогнула, испуганно глянув в тени сруба, повернулась к княжичу, остро и пронзительно вспыхнули в ее глазах последние отсветы заходящего за лесистый холм кола.

— Доброй ночи, княжич, — обронила она, отступая, торопясь уйти.

— И тебе, — ответил Арьян.

Княжна улыбнулась коротко, а потом, развернувшись, быстрым шагом, пошла к девкам.

Арьян стоял на стене, пока сумрак не опустился на острог, погружая даль в холодные сырые тени. Спустился с надвратной башни, решая найти Данимира. Брат оказался на дружинном дворе вместе с кметями, что разминались на ристалище. Двигался Данимир с изяществом молодого волка, нападая быстро, отступая проворно, вновь делая неожиданные выпады, прокручивая искусные атаки, приковывая внимание всех зевак к себе. Вон и девицы собрались, выглядывают из укрытий, наблюдая украдкой. Арьян, раззадоренный увиденным, с охотой к ним присоединился, ощущая, как в теле разжигается задор, не обращая внимания на все еще тревожащую рану. Пусть и стали движения свободными, точными, но после долгих состязаний все равно нападала усталость, и пот катился градом по спине, дрожь непонятная пронимала тело. Арьян недомогание списывал на то, что за время лежки все же растерял былую сноровку, а потому решено было почаще выбираться на побоища. А тут в самый раз, другого занятия и не было, как бока наминать да силой и удалью мериться.

После, как сошло семь потов, а колени проняла дрожь от сражений с подступающими один за другим добровольцами, в эту ночь, не предвиделось сомкнуть глаз. К тому же перед отъездом из Излуча охватило смятение, нарастало напряжение, вынуждая быть на пределе каждый миг. Арьян не стал подниматься в терем, остался в гриднице распивать после бани братину с княжичами. И тлевшие лучины, и сладко-кислый вкус браги, и запах смолы древесной с примесью настоек смородиновой да рябиновой, густо окутывающий собравшихся за общим столом витязей, и душевные разговоры друзей не успокаивали сгущающегося предчувствия предстоящей встречи с валгановским вождем. Если он… Если он что-то сделает с Мириной… Если Арьян больше никогда ее не увидит… Разотрет его в прах.

Ощущая, как неуемная, распирающая и выворачивающая наизнанку злость охватывает нутро, княжич поднялся из-за стола. Оставив друзей, сам углубился в сумрачную избу, улегся на выстеленную шкурами лавку, закрыл глаза, вдыхая тяжелый, пропитанный шерстью и теплом от огня воздух, слушал, как гудят высокие голоса мужей, смешки женские, как шумит кровь в ушах и бухает сердце. Княжич утонул в вязком, как кисель, воспоминании, возвращаясь мыслями в тот самое утро, в шатер хана. Не подозревая ничего, Арьян нашел Мирину в объятиях этого змея. Тогда его скрутило черной воронкой непонимание, удивление и вместе с тем неверие. Он даже не мог разжать пальцы, выпустить полотно, его ступни пристыли к полу, и он не смог сделать и шага, смотря на обнаженную княжну. Арьян отчетливо помнил плавные изгибы ее тела, перламутровую кожу упругих грудей, плоский живот, гладкую, как шелк, кожу бедер, икр, ее стройные ноги. Она как из сладкого сна, от которого не желалось пробуждаться, а хотелось остаться и вдоволь насытиться ею, хотя бы взглядом. Удары сердца участились, разливая по телу огненную лаву, толчками отдающуюся в ушах, одурманивающую. Мыслить уже невозможно, и воспоминания текут, как спокойная река, омывая берега и уступы, и вот возникает перед ним новый образ. Густой изумрудный лес, омытый свежим холодным светом, Мирина, оставшаяся с Векулой и Мечеславом, и последнее, что врезается в душу, это удивленный взгляд, растерянное молчание, невысказанные слова. Все это волнами бьет о грудь Арьяна, одна за другой, и вот река уже несется, набирая силы и мощь, и удержаться невозможно, мощные толчки опрокидывают его из стороны в сторону, пока не топят в самые недра. А потом холод и тишина. Пребывая во власти покоя, Арьян слышит сквозь толщу сбившиеся рваные дыхания и ударяющие в самый живот сладострастные стоны, приглушенные, тихие — видно кто-то из чернавок все же остался в гриднице, став в эту ночь кому-то усладой. Думает Арьян и проваливается в сон. Изба и стены бревенчатые погрузились во тьму, закачались, утрамбовывая мечущееся сознание в пустоту, пряча от терзающих на части чувств, ставших неуправляемыми совсем. Его терзало одно — то, что княжна в чужих руках, не в его. Чужие руки теперь ее ласкают, целуют губы… В груди начинает печь, ломить в висках, а дыхание становится хриплым. Он провалился в огненную воронку, пропадая, стираясь в пепел, оседая черным осадком на самое дно безмолвия.

Арьян открыл глаза и вскочил с лавки, будто от сильного толчка, понимая через туман, что уснул. Снилось что-то темное ужасно, втягивающее его вглубь, и он все никак не мог выбраться. Кошмары стали сниться часто. Рубец на боку заколол, и Арьян скривился — вчерашняя разминка сказывалась. Сердце колотилось бешено, и сквозь шум крови княжич, наконец, осмотрелся. Первые девственные утренние лучи брезжили в высоких прорубах. Он был здесь не один, другие мужи, что остались вчера за столом, также лежали по лавкам и еще спали, среди них Арьян мутным взором вырвал из полумрака у стен огненную голову Заримира. На его груди распласталась та самая русоволосая голая чернавка, чей голос он и слышал. Арьян пронизал пальцами отросшие волосы, шумно выдохнул, окончательно приходя в себя. Впереди еще целый день до отбытия. Целый мучительный день, и его нужно как-то пережить. Вся выдержка и терпение полетели в бездну, Арьян, наверное, впервые испытывал на себе дерущую нутро, словно тысячи когтей коршунов, ревность, от которой горело все, она не давала покоя, испепеляла жаждой, нетерпением, злостью. Теперь он знал, как пахнет безумие, какой вкус имеет ревность — вкус гари и горечи. Это изматывало страшно, источало с каждым мигом, превращая его в тень.

Поправив сбившуюся во сне косоворотку и пояс, Арьян пошатывающейся походкой вышел из своего укрытия, все еще сонный и во хмелю прошел к столу. Вчера славно посидели, голова почти не гудела, зато пересохло горло так, что язык к небу приставал.

Векула и Мечеслав его встретили приветственными кивками и рукопожатиями, усадили за стол, понимающе кивая, придвигая холодного сбитня. За время пребывания в детинце Излуча со многими сблизились, став крепкой, нерушимой братией, скованной одним замыслом. Арьян надолго присосался к чаре, глотая жадно ледяное до ломоты в зубах питье, пожар немного угас внутри, а мысли смерзлись в голове, как, впрочем, и душа.