Чтение онлайн

— Здравствуй, Степан Иваныч, — низким контральто проговорила она. Сегодня говорила в райсовете. Завтра поставят фонарь.

Это была старейшая работница Маргаринового комбината, депутат районного совета Волощук. Она жила в домике над самым Карасуном. Степенко проводил ее до калитки и успел поговорить о том, что хорошо бы еще огородить топкий берег Карасуна. Он спросил, сильно ли болит нога, — у Волощук недавно открылась полученная на войне рана.

Переулок надолго затих. Один за другим начали гаснуть огни в окнах.

Потом снова вдруг стало оживленно. То тут, то там смех, разговоры. На Маслозаводе и Маргариновом комбинате кончилась ночная смена. Это совпадало с концом спектаклей в театрах и последних сеансов в кино.

И снова тишина, нарушаемая лишь редкими вскриками какой-то ночной птицы, кружащейся над зарослями камышей.

Тесно прижавшись друг к другу, прошли молодая девушка в белом платье и высокий парень в накинутом на плечи светло-сером пиджаке.

— Дядя Степа, иди отдыхай, — засмеялась девушка, — смена пришла.

— А что? Конечно, — пробасил парень, опускаясь на лавочку около одной из хат, — все будет в порядке.

— "В порядке, в порядке"! — проворчал Степенко. — Несерьезный ты человек, Соловьев! Завтра, чай, рабочий день. Тебе — на завод, Катерине — в техникум, а вы тут опять до свету тары-бары!

Парень хотел что-то возразить или оправдаться, но со стороны Казачьей дамбы неожиданно донеслось разухабистое пение, и Степенко, махнув рукой влюбленным, быстро пошел навстречу идущему нетвердой походкой человеку в брезентовой робе. Он ничего не говорил поющему, не останавливал его, а лишь, наполовину закрыв ладонью рот, выразительно покашлял.

— А! "Моя милиция меня бере… ж… жет!" — перестав петь и добродушно улыбаясь, продекламировал человек в брезентовой робе. — Степану Иванычу! До утра загораешь? У меня мерзавчик имеется. Может, выпьем для равновесия?

— Не полагается на дежурстве, — сухо отказался Степенко, — да и вам достаточно, Борис Васильевич. До дому пора, и петь уже поздно. Спят люди.

— До дому так до дому, — покладисто согласился пьяный. — Можно и не петь. Я с именин шагаю.

— Что-то больно часто по гостям стали хаживать, Борис Васильевич. То именины, то крестины, то свадьба, то поминки.

Переулок спал. Свет пробивался лишь через закрытые ставни дома номер одиннадцать.

"Что-то Кваша засиделась, — подумал Степенко. — А может, заснула да забыла свет погасить".

Степенко поднялся вверх по переулку. На углу Насыпного и улицы Казачья дамба на крылечке магазина рядом с ночным сторожем уже сидел милиционер соседнего поста Прибытько.

У Степенко и у Прибытько посты были тихие, спокойные. Вот уже года три-четыре, как самыми крупными нарушителями считались Борис Васильевич, любящий в подпитии спеть истошным голосом какой-нибудь сердцещипательный романс, да живущие на участке Прибытько супруги Зубавины, которые по очереди ревновали друг друга, ссорились очень громко и обязательно на улице. В это же дежурство все было в порядке: Зубавин ушел в ночь на работу, Бориса Васильевича удалось вовремя перехватить и направить домой.

Двое милиционеров и сторож вели неторопливый разговор. Собственно, все трое знали друг друга давно, говорить было не о чем, а так перебрасывались незначительными фразами, чтобы не уснуть и чтобы ночь шла побыстрее.

Старик сторож завел какую-то казачью бывальщину, которой, казалось, не будет конца. Вдруг со стороны Насыпного донеслись два выстрела.

Расстегивая на бегу кобуры, милиционеры бросились вниз, к Карасуну.

В переулке раздался еще один выстрел и сразу же испуганный женский крик.

Женщина кричала где-то на самом берегу болота, и милиционеры побежали туда.

Кричала та самая Катя, которой какой-нибудь час назад Степенко советовал не засиживаться на улице, так как завтра ей нужно идти в техникум.

Растерянная и перепуганная, она кружилась вокруг согнувшегося в какой-то неестественной позе Соловьева.

Степенко посветил фонариком. Лицо Соловьева было искажено, он прижимал к груди укутанную в пиджак руку. На светлой материи расплывалось темное пятно. Степенко быстро снял с его руки пиджак. Чуть выше кисти фонтанчиком била кровь. Пуля перебила вену.

— Прибытько, клади жгут! Изойдет парень кровью! Прибытько выдернул брючный ремень и начал стягивать руку выше раны.

Соловьев заговорил, превозмогая боль.

— Ловите, в Карасун побежал. Вон из той хаты выскочил. Сперва там стрельба была. Я вижу — бежит. Хотел перехватить, а он в меня.

Оставив с раненым Прибытько, Степенко побежал к берегу болота. Но делал он это лишь для очистки совести. Не только ночью, но и днем в карасунских камышах мог спрятаться полк. За то время, пока они добежали до места происшествия, пока возились с раненым, преступник мог уйти далеко. Впрочем, уйти он мог только в том случае, если знал коварные лабиринты Карасуна, ежели нет, то, не пробежав и трех шагов, он должен был провалиться в липкую трясину и захлебнуться.

Степенко зажег фонарь. Похожая на густой мазут грязь уже затянула следы. Как ни в чем не бывало чуть шуршала стена камыша. Лишь вдалеке все та же ночная птица кричала часто и тревожно.

Лезть в карасунские камыши было опасно и бессмысленно. Степенко вернулся обратно.

Несколько проснувшихся жителей переулка увели раненого Соловьева в дом Волощук. Оправившаяся от испуга Катя хлопотала вокруг него. Люди же бросились к дому Валентины Пахомовны Кваши, из которого выскочил человек, ранивший Соловьева, и где до этого раздались два выстрела.

Однако подоспевший Степенко не позволил никому зайти даже во двор дома.

— Тут как бы не пришлось собаку вызывать, — пояснил он попытавшейся было протестовать Волощук, — следы затопчут. — Он обернулся к стоящему рядом Прибытько: — Стой тут и никого не пускай, а я в хату зайду.

— Да там никого не должно быть! — уже вслед ему крикнула Волощук. Валентина в станицу уехала!

Двери в доме были распахнуты настежь. Степенко вошел в небольшие сенцы, а из них — в единственную комнату хаты.

Раньше Степенко раза два бывал в доме Валентины Кваши по различным служебным надобностям. Он знал, что хозяйка хаты не отличается аккуратностью. Сейчас же в комнате царила такая мерзость запустения, которая была необычна даже для неряшливой Кваши. Но Степенко было не до порядка. Он увидел неподвижную человеческую фигуру.

Человек лежал животом на подоконнике. Голова его через раскрытую раму высовывалась на улицу. Видимо, он хотел или выпрыгнуть в окно, или позвать на помощь.

Степенко подошел ближе. Коротко подстриженный затылок человека был в крови.