Чтение онлайн

Поворот в разговоре на проблему продовольственного обеспечения всей нашей оравы вызвал сразу два вопроса. Первый -- за чей счёт банкет, то есть, на какой земле "макаки" посадили кой. А второй -- сколько регоев и приравненных к ним по статусу в принципе способна прокормить земля хонская и вэйская без того, чтобы местный народ не взялся за дубинки и топоры с целью сокращения поголовья вооружённых дармоедов.

Ответ на первый вопрос был короток и прост: оказывается, уже несколько поколений, с тех пор как Хон стал управляться наместниками, назначаемыми из столицы Пеу, на окраине Мар-Хона для регоев таки выделили под посадки корнеплодов участок земли примерно в две сотни пиу. Что до максимального поголовья регоев, которое способна выдержать местная экономика, то подобного рода экспериментов никто не проводил, но у моего предшественника было около сотни подчинённых, из которых где-то треть погибла или стала инвалидами, десятка два сейчас находились под командой Ванимуя здесь же. Причём Длинный, говоря о численности нашего отряда, их не учитывал. Ещё с полсотни бывших дружинников Ропохотаки разбрелись кто куда: некоторых приняли на службу местные деревенские вожди и старосты, другие предпочли вернуться к крестьянскому труду.

Теоретически местная единица измерения обрабатываемой площади как раз соответствует участку земли, способному прокормить одного взрослого мужика в течение года. Но, то ли потребности туземцев в жратве увеличились со стародавних времён, когда пиу ввели для исчисления, то ли нынешний пиу меньше пиу изначального, то ли во времена заселения острова больше еды, чем сейчас, добывалось охотой, рыбалкой и собиранием дикоросов. В любом случае, факт оставался фактом -- с одного пиу в лучшем случае собирали баки, которым можно было питаться семь или восемь месяцев. С коем, дающим два или даже три урожая в год, дело обстояло несколько лучше -- его хватало практически на год, и даже оставался небольшой излишек, "подкармливать свиней".

В общем, на три с лишним сотни "макак" и примкнувших к ним, имеющегося "поля таки" немного не хватало. Правда, мои орлы сейчас усиленно разрабатывают ещё несколько десятков пиу, прилегающих к нашему огороду. Как пояснил Ванимуй, по большей части там возвышенные места, малоподходящие под папуасские корнеплоды, но с помощью металлических лопат и мотыг вполне можно прокопать оросительные канавы поглубже, и в сезон дождей вода будет доходить в достаточном количестве. В сухое время, конечно, земля будет простаивать, но лучшего ничего не придумали.

Надо будет потом самолично осмотреть имеющиеся в моём распоряжении как таки земельные угодья: вдруг туда можно пустить воду не от реки, а откуда-нибудь с более возвышенных участков, как удалось это проделать на сунийских землях, тогда уж точно проблема продовольственного обеспечения подопечного военного контингента была бы решена.

– А кто обрабатывал эту землю при Рохопотаки?
– задал я вполне резонный вопрос: вряд ли народ шёл в регои, чтобы кроме военной службы наместнику ещё и землю мотыжить.

– Вскапывать землю и засаживать поле нашим семьям помогали выделяемые жителями Мар-Хона люди. И копать баки также приходили помощники -- ответил Ванимуй -- А между посевом и уборкой урожая за посадками ухаживали "не-гости".

– Кто?
– и само слово "гости", и частица отрицания по отдельности были понятны. Но их сочетание воспринималось как некая нелепица.

Хонский регой, тяжело вздохнув, принялся за объяснения.

Постоянного населения, принадлежащего к одной из четырёх общин, которые и образовывают Мар-Хон, проживает чуть более тысячи семей или восемь с небольшим тысяч человек. Но кроме полноправных жителей, обладавших правами на пользование полями и прочими угодьями, здесь постоянно толклось немало пришлого люду: в основном, конечно, с разных концов Хона и Вэя, но, в общем-то, попадались обитатели всех областей Западной Равнины и прилегающих к ней глухоманей вроде Огока или Талу, да и сонаи не были здесь совсем уж в диковинку.

Вообще-то, каждый приходящий в административный и по совместительству торговый центр побережья автоматически считался гостем, как и путешественник в любой другой части Пеу. Однако если где-нибудь в Бонко или Ласунге чужак мог рассчитывать на гостеприимство хозяев в течение месяца, а при хорошо подвешенном языке и умении складно и красиво рассказывать о своих похождениях - и дольше, то мархонские Мужские дома крышу над головой и кормёжку предоставляли гостям на пару-тройку дней, максимум на неделю. И никакое умение вешать лапшу на уши не помогало: темнокожие, вечно галдящие и куда-то спешащие (ну, это только на фоне жителей более глухих мест Пеу - в моём прошлом жизненный темп был всё же повыше) портовые обитатели, может, и походили больше на воробьёв или грачей, чем на соловьёв, но баснями долго их кормить не удавалось всё равно.

Обстоятельства, приводящие гостей в морские ворота Пеу, были самые разные, равно как и время их пребывания в Мар-Хоне. Кто-то заглядывал на несколько дней обменять свои товары на местные или, если повезёт, на заморские, поглазеть на чужаков и большие корабли, попить браги с мархонскими дареоями - а потом отправиться домой. Но были и те, кто намеревался задержаться здесь и подольше: прячущиеся от оставшихся на родине кровников или иных жаждущих мести; поссорившиеся с родней или земляками; наконец, квалифицированные ремесленники, которым было тесно в родной деревне с её узким рынком сбыта.

Соответственно целям визита и правовой статус "понаехавших" был различным. Пришедшие по торгово-обменным делам или просто из любопытства, погостив, отбывали восвояси. Жители деревень Хона и Вэя теоретически тоже могли пользоваться гостеприимством местных бесконечно -- в обмен на готовность в любой момент принять посетителей из Мар-Хона у себя дома. Гончары, татуировщики, мастера по дереву или совсем уж узкие специалисты по строительству лодок либо изготовлению ритуальных барабанов, как правило, с удовольствием принимались той или иной общиной в качестве "почётных гостей" со всеми вытекающими из этого правами на защиту со стороны хозяев и ответными обязанностями.

Да и не обладающие востребованными ремесленными специальностями чужаки издалека зачастую вливались в местный социум: для этого нужно было просто продемонстрировать хозяевам, что ты не полное чмо или, наоборот, не какой-нибудь отморозок, которого для всеобщего спокойствия лучше прибить, ну и готов не только байки травить да брагу в глотку заливать, но и работать. Конечно, отношение со стороны окружающих к пришельцу будет не очень дружелюбным -- по местным понятиям полноценными людьми считаются только принадлежащие к своей общине или те, кого опасно трогать, вроде регоев или моих "макак". Но при желании и правильном поведении через несколько лет такой чужак воспринимался коренными мархонцами как вполне привычная и не раздражающая деталь пейзажа, а если ещё и породнится с кем-нибудь из местных, то и вовсе становится своим в глазах окружающих.

Подобное отношение к чужакам, в общем-то, типично и для всего остального Пеу. Но в Мар-Хоне с его скоплением местного и пришлого люда помимо обычных для иных мест "гостей", "почётных гостей" и "гостей, ставших своими" как-то само собой скапливалось немалое количество всякого отребья. В более патриархальных уголках, к каковым можно отнести весь остров за пределами порта и его ближайших окрестностей, подобных граждан, не способных или не желающих как все нормальные люди ковыряться в земле и, не обладающих оценёнными окружающими ремесленными или воинскими умениями, либо содержали сердобольные родственники, либо, если данные индивиды вели слишком шумный и асоциальный образ жизни, рано или поздно их отправляли кормить рыбу в ближайший подходящий для этого водоём. В продвинутом же на фоне окружающих деревень Мар-Хоне все эти хулиганы, тунеядцы и алкоголики превращались в "негостей", которых с одной стороны и убивать не за что, а с другой -- кормить задарма никто не желает.

Так что мало-помалу возле порта образовались местные трущобы, представляющие собой скопище убогих шалашей и просто навесов из веток, травы и морских водорослей. Ванимуй даже попробовал показать мне обиталище папуасских бедняков, тыча пальцем куда-то в то место, где сливались в одно целое воды Широкой Алуме и морского залива. Я, правда, ничего не смог толком разглядеть за дальностью, хоть сегодня было пасмурно и заходящее в море солнце не било в глаза: какое-то скопище построек, отделённое от основной массы мархонских хижин широким пляжем, усыпанным скорлупками-лодками и нитками- рыбацкими сетями.