Чтение онлайн

Этот памятник, сегодня столь известный, до XVIII в. был совершенно заброшен. Путешественники начали упоминать его только с XIX в., но им поневоле приходилось фантазировать, так что их тексты мало информативны. (Harrison, 1963; Feld, 1964; Myra, 1975; Peschlow, 1975). Лишь появление здесь Андрея Муравьева, возвращавшегося в феврале 1850 г. из путешествия в Святую Землю, дало импульс к раскрытию руин. Писатель красочно рисует пустынный берег, к которому редко пристают корабли паломников, куда его привел счастливый случай. Увиденное — жалкая часовня на месте старого монастыря, на руинах огромной базилики; поднимающиеся из земли остатки древних сводов и колонны, а главное, ощущение огромной важности памятника для религиозной жизни России — заставило писателя в особом письме просить внимания русского общества к остаткам храма. Позже это письмо войдет в книгу «Письма с Востока» как отдельная глава «Мирликийская церковь и гробница Святителя Николая Чудотворца». К сожалению, сам Муравьев мог следить за ходом событий лишь издали, из России, поддерживая работы деньгами и собирая «отчетную документацию». Позднее он предоставил ее Главному управлению путей сообщения и публичных зданий (в ведении которого находилась и реставрация). На основе этих материалов в 1861 г. была издана статья — сколько известно, единственная в России по этому поводу. Изложим ход событий за десять лет, пользуясь этим текстом. (Муравьев, 1850; Соколовский, 1861).

Общество отозвалось на призыв Муравьева восстановить базилику. По выданной Синодом книге была собрана достаточная для начала работ сумма пожертвований, а через посредство миссии в Константинополе получен султанский фирман на обновление храма.24 Работы начали, но «едва успели отделать внутренность церкви, где находился гроб святителя, и заказать для него мраморные украшения по древнему образцу, как вспыхнула Восточная война, и работы встали». В 1858 г. фирман возобновили, и отсрочка работ оказалась даже полезной. Ведь местные строители не имели никакого представления о научной стороне дела, они стремились возвести новый храм с наименьшими затратами; выбранные старшины, «вместо того, чтобы откопать древнюю церковь, хотели разрушить ее окончательно и из обломков выстроить новую». Работы «состояли в сооружении небольшой церкви над стенами древнего здания, покрытого землей на 4 сажени глубины. Для фундамента была сделана выемка в главном нефе, сломаны своды и стены и выведены столбы и арки до горизонта земли, для поддержания пола новой церкви». Поскольку «древняя кладка… чрезвычайно окрепла, нужно было употребить пороховые взрывы для уничтожения драгоценных остатков…» (Соколовский, 1861, 65). Таким образом, часть прекрасно сохранившихся в земле стен и сводов, виденная Муравьевым в 1850 г., была уничтожена.

Родос в это время посетил, возвращаясь из Палестины, французский археолог и архитектор Зальцман. Он и спас руины от окончательного разрушения. Прекрасная сохранность древнего храма, который ломали, «чтобы поставить убогое творение местных архитекторов», также как варварские методы, произвели на него сильное впечатление. Зальцман остановил работы и занялся раскопками, надолго задержавшись в Мирах; он хотел раскопать здание целиком, но был вынужден ограничиться центральным нефом и боковыми галереями. Все же для своего времени это были впечатляющие по масштабу и методу работы.2* Существенно ошибаясь иногда в датировке строительных периодов (что естественно для середины XIX в.), Зальцман вел хорошую архитектурную фиксацию (открытых частей, «снял верные копии древних фресок и мозаик, открытых им в развалинах», составил на месте описание памятника. Ему удалось правильно датировать перестройки западной части и галереи VIII—IX вв.26

История базилики в Мирах на этом не закончилась. Значительная часть здания оставалась скрытою под землей. Зальцман предполагал продолжить раскопки и позже завершить реставрацию (на что требовались дополнительные средства), но не смог. Вспоминая о предпринятой треть века назад акции, А. Н. Муравьев сожалел, что базилика не восстановлена.27

Внимание к Мирам привлекала, впрочем, не столько архитектура базилики, сколько завораживающе интересная история, прославленных останков епископа. Погребенные в соборной церкви, они в 1087 г. стали добычей «благочестивых похитителей», перевезших их в Бари, город на побережье Апулии.28 На месте, таким образом, должен был сохраниться саркофаг, возможно, с остатками мощей. В 1850 г. Муравьев видел возвышавшуюся над давно скрытой землей базиликой часовню, в которой имелась «могильная плита епископа» — то и другое было создано на 160 лет раньше благочестивым иноком. Вряд ли в XVIII в. могли судить о расположении находящегося глубоко под землей некрополя, однако, когда при раскопках «на глубине 4 саженей… была обнаружена древняя мраморная гробница», решили, что именно она «некогда хранила в себе останки святителя». Украшавшие ее рельефы были «не религиозного содержания», но это, по мнению исследователей, «совершенно согласно с… обыкновением погребать умерших в старых гробницах, взятых с языческого кладбища». Версия до недавнего времени имела известное распространение. Сейчас саркофаг датируют 160–170 гг. и полагают, что он вряд ли принадлежал св. Николаю.29

Раскопки 1960-70-х гг. показали, что храм св. Николая поставлен в VIII в. над частью старого здания VI в. и занял участок кладбища позднеримского времени. Понятно, что в церкви хранились разнообразные саркофаги, использованные вторично. Немецкий археолог Урс Пешлов выделил среди них один с явными следами почитания. Его двускатная крышка имитировала кровлю, покрытую листообразной чешуйчатой черепицей, со сквозным отверстием для возлияний. Типологически саркофаг относится к периоду эллинизма и датируется последней четвертью II в.30 Вполне возможно, что мартирием епископа Николая окажется одно из тех примыкавших к базилике зданий, которые сейчас исследуют (Yildiz-Otuken, 1996; Yildiz-Otuken, 1997).31

Сведения по археологии поступали в Россию не только от частных лиц, паломников и путешественников, но и по государственным каналам, а также от религиозных организаций. Правительство уже с первой пол. XIX в. опиралось на весьма информативные консульские, военные и торгово-экономические обзоры, дополнявшие картину жизни На Ближнем Востоке. Часто два источника сведений, официальный и неофициальный, восходят к одному лицу. Так, направленный в 1843 г. в Иерусалим Синодом архимандрит Порфирий (Успенский) имел секретные поручения по делам православной церкви; отчеты о состоянии ее дел в Сирии и Палестине Синод передавал в Министерство иностранных дел. Впоследствии именно Порфирий стал главой первой русской религиозной миссии в Палестине.32

Русская Духовная миссия в Иерусалиме была учреждена в 1847 г., чтобы облегчить положение паломников. Но развернуть ее деятельность удалось лишь с 1857 г., по окончании Крымской войны, когда ее возобновили «ввиду сильного развития, которое приняли, пользуясь нашим отсутствием, в Святой земле… католическая и протестантская пропаганда». (Антонин, 1884). Большую роль в Миссии играли ее руководители, архимандриты Антонин (Капустин), а позже Леонид (Кавелин).33

Активные исследования церковных древностей Палестины русскими учеными стали возможны с 1880-х гг., с момента образования Императорского Православного Палестинского общества (ИППО). Созданное для «упорядочения движения паломников и помощи им», оно с самого начала имело среди своих задач научно-популяризаторские и строго научные.34 В 1881 г. Иерусалим посетили великие князья, поддержавшие идею создания специального общества. Великий князь Сергей Александрович стал его председателем, сразу указав, среди других задач, на необходимость исследования древностей (1882).35 ИППО снаряжало экспедиции, работало над публикацией источников. Официальным изданием стал специальный «Православный Палестинский сборник», сохранившийся, хотя и в измененном виде, до наших дней (то же можно сказать, собственно, и про ИППО). Уже за первые 15 лет существования было издано до сотни исследований и памятников письменности (160 томов!), в числе которых, кроме популярно-церковной литературы, — древнерусские «хождения», тексты паломников латинских (4), греческих (11) и южнославянских (2). 6

Археолого-археографические экспедиции ИППО изучали пути древних пилигримов в Сирию через Кавказ и Малую Азию (А. В. Елисеев), отыскивали греческие (П. В. Безобразов) и описывали грузинские (А. Цагарели) рукописи, исследовали архитектуру (Н. П. Кондаков). Особо важны были работы в Палестине. Кроме научного интереса к христианским древностям, за ними стояла потребность России занять определенную позицию в изучении Святых мест (без чего сложнее было претендовать на контроль за ними), а также постепенно проявлявшееся стремление сформировать собственную, отличную от других, сеть паломнических центров на территории Палестины, подобную той, которыми располагали, например, францисканцы и соперничавшие с ними ордена. Это удалось частично осуществить благодаря широкой покупке земель русским правительством и Духовной миссией.37

Архимандрит Антонин (Капустин), с именем которого тесно связана археологическая деятельность ИППО и Духовной миссии, хорошо понимал, что ход процесса обеспечит только владение землей и памятниками. Это было одной из причин, побуждавших вступить в «состязание» с представителями иных конфессий и стараться приобрести участки в исторических местностях, перспективных для открытия библейских или церковных древностей (например, участки с гробницами «жены царя Соломона, египтянки, в деревне Силоам»; древнееврейские гробницы Эр-Румание; «гробы пророческие» в Иерусалиме). Конечно, на этих землях, как почти везде в Палестине, обнаруживались «древности» и можно было вести их исследования.38

М. Ростовцев в кратком очерке археологической жизни в Палестине перед Первой мировой войной очень ярко показал ее кипение, оживление различных спекулянтов мощами и древностями, а также активизацию усилий европейских «религиозных школ» и неконфессиональных обществ. Ожесточенное, постоянное соревнование национальных научных групп, в котором лидировали англичане и немцы при нарастающей конкуренции американцев и французов, бросалось в глаза.39 Необходимость отстаивать интересы России не вызывала у него сомнения: «В Палестине мы не можем и не должны отступать». Одобрив стремление к покупке земель архимандрита Леонида (Кавелина), Ростовцев указал на плохую организацию созданного архимандритом Антонином в Миссии музея древностей (хотя и похвалил его состав) и на несопоставимо скромную роль русских археологов в натурных исследованиях. Ростовцев полагал нужным включить Палестину в зону контроля РАИК хотя бы для наблюдений за открытиями на землях Миссии и музеем.40

Наиболее заметным «русским вкладом» в изучение Иерусалима первых веков нашей эры можно смело считать открытие пропилей базилики «Мартириона» в комплексе храма Гроба Господня. История их вкратце такова. Впервые архитектурные остатки восточнее храма (верхушки колонн) отметил в 1843 г. прусский консул Е. Шульц. Его наблюдения в 1845 г. были опубликованы в статье известного английского исследователя Р. Уиллиса, который отождествил колоннаду с остатком пропилей IV в. (Willis, in: Williams, 1849, II).