Чтение онлайн

Находку трудно было переоценить. Знания о древних частях базилики эпохи Константина в XIX в. были самые скудные (она была полностью разрушена еще в средневековье, см. гл. 1–2). Даже в начале XX в., как писал Н. П. Кондаков, «основною задачею или идеальною целью» все еще являлось «отыскание следов древней базилики на месте, в исторической реальности, не в схеме научной реставрации». Для прежних исследователей поиск этих следов был «всегда несколько загадочным» и некоторые из них даже уверяли, что «ни один камень современной церкви не принадлежит первоначальному зданию». Так что, с сожалением заключал Кондаков, «в храме Гроба Господня все, начиная со входа, является вопросом, а при полной смутности наших сведений о храме Константина, нередко вопросом тяжелым и сложным». (Кондаков, 1904, 196–197, 207). Неясно было даже, как по отношению к ротонде Воскресения располагалась базилика. Оставался открытым и вопрос о том, за какой, собственно говоря, из городских стен размещалась Голгофа. Обнаружение пропилей обещало решить, по крайней мере, проблему местоположения храма и входа в него.

В 1858 г. русское правительство купило у абиссинской общины землю с остатками колоннады под дом для консульства, предоставив провести здесь раскопки археологу Э. Пьеротти (1860), который обнаружил остатки стены «древнееврейского периода». М. Вогюэ организовал дополнительные работы (1861), установив, что стена использована при строительстве вторично; открыл части проездной арки, которые отнес к эпохе Константина; указал, что колонны «вполне византийского стиля» (IV–VI вв.). Работы продолжили английские топографы В. Уилсон и К. Кондер. Уделив позже самое серьезное внимание разбору итогов, Н. П. Кондаков критически отнесся к их выводам, подчеркнув, что, хотя к 1872 г. многое было «кое-как отыскано», но «связи между этим не было определено». (Кондаков, 1904, 197–204). В 1874 г. здесь работал и французский консул Клермон-Ганно (неоднократно упомянутый выше), но публикация его материалов очень запоздала.

В итоге вопрос датировки и атрибуции стены и соотношения колоннады с пропилеями храма Гроба Господня эпохи Константина оставался открытым. В 1883 г. работы на «русском месте» были поручены архимандриту Антонину. Организовав полевую часть исследований, он доверил фиксацию городскому архитектору Иерусалима К. Шику, который закончил тщательные раскопки и снял подробный план сооружений.41 Это позволило проследить формы стены и ворот в ней; найти внешнюю и внутреннюю сторону; определить дату. Шик как архитектор не избежал соблазна домыслить найденные фрагменты «до целого», поэтому открытие сразу вошло в систему христианских святынь Иерусалима как «порог Судных врат» (хотя Н. П. Кондаков позже был вынужден указать на отсутствие точной датировки тройной арки и недостаточно уверенную атрибуцию остатков стены как городской).42 Тем не менее он признал, что найдены «монументальные руины пропилей древнего храма», с которых «теперь должно начинаться всякое его исследование» и назвал это «важнейшим археологическим открытием… по истории храма Св. Гроба». Действительно, работы не просто дали ответ на конкретные вопросы истории Иерусалима, доказав, что Голгофа и базилика IV в. лежат снаружи от древней (V в. до н. э.) стены, а внутрь города попали только после сооружения стены императора Адриана. Эти работы положили, наконец, начало археологическому изучению Мартириона. Их можно считать также исходной точкой сложения русской традиции изучения храма Гроба Господня.

Не только раскопки в Иерусалиме, но и целый ряд других начинаний ИППО, РАИК и Духовной миссии конца 1890-х — 1910-х гг. стали краеугольными камнями в фундаменте наших знаний о церковных древностях Палестины. В сущности, они продолжают оставаться ими и до сих пор. Это уже упоминавшиеся издания переводов ранних паломничеств; ряд ознакомительно-исследовательских экспедиций, или «археологических путешествий»; наконец, основанная на них серия обобщающих интерпретационных работ Н. П. Кондакова и Д. В. Айналова, посвященных анализу исторической топографии, церковного искусства, иконографии христианского Востока. Русские исследователи впервые включились в полемику по коренным вопросам христианских древностей, причем сразу вышли на уровень, в методическом отношении превосходивший «среднеевропейский», поскольку с первых шагов опирались на прочную историко-археологическую базу и оставались чуждыми «каких-либо конфессиональных предрассудков и домыслов» (из отзыва С. А. Жебелева о Д. В. Айналове. Цит. по: Тункина, 1995).

Очень важным было введение в ходе дискуссии огромного научного материала, накопленного на Западе, в оборот российской науки, где он до тех пор был сравнительно мало известен даже специалистам. До конца 1880-х гг. в России, изучая памятники церковных древностей Ближнего Востока, следовало обращаться почти исключительно к литературе из Франции, Англии и Германии. (По отчетам наших первых экспедиций можно заметить, что их руководители постоянно пользуются книгами своих иноземных коллег, в то же время полемизируя с ними — например, с хорошо знакомым в России де Вопоэ: Vogue, 1876; Vogue, 1865—77). Теперь их выводы можно было проверить, уточнить или пересмотреть на основе прямого знакомства с материалом, собственных натурных исследований и анализа древних текстов.

Невозможно не сказать и о том, что силою исторических судеб России XX в. работы 1900-1910-х гг. будут долго оставаться чуть не единственным надежным источником наших знаний по церковным древностям Сирии и Палестины. Хотя и устаревая постепенно, они до сих пор оставляют впечатление свежести, глубины и актуальности, показывая, как высок был уровень русских ученых начала столетия и как далеко им удалось продвинуть, в немногие десятилетия, общий процесс. Остановимся на некоторых из этих исследований.

Первой и, пожалуй, самой важной из экспедиций следует назвать организованный ИППО «археологический маршрут» по Сирии и Палестине под руководством Н. П. Кондакова (1891-92) Он пролегал от Бейрута через Баальбек, по Хаурану (Боера, Сувейда, Атиль и др.) в Трансиорданию (Пелла, Гераса, Иерихон), а оттуда — в Иерусалим, бывший, в сущности, основной целью путешествия. Экспедиция не ставила целью серьезные обмеры, тем паче — раскопки. Как и все первые путешественники-археологи на Ближнем Востоке, группа Кондакова должна была ограничиться осмотром памятников, фотофиксацией, рисованием и сбором музейных экспонатов. Тем не менее ее материалы на редкость богаты. Уже в Константинополе и Афинах, через которые экспедиция следовала на юг, были сделаны натурные наблюдения (прежде всего над капителями, типология которых сильно занимала тогда Н. П. Кондакова).43

В Ливане осматривается грандиозная базилика Гелиополя (Баальбека), описанная Евсевием в «Жизни Константина», а тогда едва означенная на поверхности земли полукругом апсид и столбами. Затем экспедиция посетила Эзру, Шакку (Саккею), Сувейду и Боеру, всюду производя «инвентаризацию» памятников христианства по «итинерариям», оставленным де Вопоэ и другими исследователями. Дополнительно обнаруженные объекты тщательно выделяются, также как случаи, требующие передатировки или иной критики.44 Достигнув Трансиордании, путешественники дали краткое описание поразивших их руин не раскопанной еще тогда Герасы и остатков шести христианских базилик. Более длительную остановку сделали в Иерихоне, который не был столь известен еще археологам, как ныне, но «почва которого богата древностями именно христианскими». Кроме осмотра известных памятников «Сорокадневной горы» (Джебель Кварантал) с ее пещерными церквями и бесчисленных монастырей V–VI вв., провели небольшие археологические

В Иерусалиме главным местом занятий был, естественно, храм Гроба Господня. Экспедиция сосредоточилась на ознакомлении с открытыми в 1883 г. пропилеями Мартириона, их подробной фотофиксации и интерпретации. Продолжение работы над «корпусом» капителей позднеантичной, ранневизантийской и раннеисламской эпохи позволило сделать ряд важных поправок к принятым тогда датам и попытаться выделить среди капителей Иерусалима те, что когда-то принадлежали комплексу Гроба Господня.46 Экспедиция познакомилась с последними открытиями других археологов, например, находкой фрагментов пола церкви св. Стефана, склепов вблизи т. н. «Голгофы Гордона», фиксировала находки на «православных местах» на Елеоне и в Никифории. Для знакомства с объектами и фиксации совершались постоянные выезды в окрестности Иерусалима (Вифлеем, монастырь Саввы Освященного и др.)47 При всей важности собранных экспонатов и фиксаций, показанных на специальных выставках в Петербурге, ценность работы по-настоящему проявилась только в опубликованной Н. П. Кондаковым капитальной монографии. Книга, хотя и включает отчетную часть, — менее всего «полевой дневник» археолога или «записки путешественника» (к этому жанру автор, кстати, относился критически, говоря, что «литература Святой земли стала… литературою смеси хроники и путевых заметок»). Труд, вышедший из-под его пера, с большей точностью можно определить как введение в изучение церковных древностей Палестины, или даже шире — в ее «художественную археологию» византийской поры.

Кондаков начинает с обзора проблем, к которым подходит замечательно широко. Прежде всего он постулирует полный отказ от конфессионального подхода, тесных рамок «монументального богословия» и какой бы то ни было особой «научно-религиозной» методики. Археология древностей Палестины методически ничем не отличается от любых иных и «должна разрабатываться по методам общей науки истории искусства, если она желает искать положительного знания…»48 Опираться нужно на сравнительно-иконографический метод, разработанный историками искусства классической древности в 1830-40-х гг., и «археологические работы должны сосредоточиться на точнейшем анализе художественных форм в искусстве первых восьми столетий христианской эры». (Кондаков, 1904, 11).

Кондаков, впрочем, отнюдь не отрицает особого значения палестинских древностей, но лишь с точки зрения их ключевого места в исследовании трех культурно-хронологических этапов развития христианских Древностей: позднеримского, византийского и, что примечательно, русского. Проблема «Запада и Востока», как раз тогда (после выхода известной книги очерков Стржиговского) особенно острая, не избегает критики Кондакова.49 Подробный разбор точек зрения коллег приводит к выводу, что корень проблемы — в слишком малой изученности «восточного» материала по сравнению с «западным», прежде всего римским. «Большинство западных общих трактатов о древнехристианском искусстве занято полемикою с… защитниками греко-восточного его происхождения — задача столь же легкая, сколь и благодарная», — пишет Кондаков.50 Отсюда следует вывод об особой важности изучения именно палестинских древностей, что кажется технически сложной задачей (в одной Сирии триста «каменных городов с густым и богатым населением, на месте которого ныне в руинах гнездятся бедуины»).51