Хромовые сапоги
Шрифт:
Море, как и всю подходящую к концу неделю тихо плещется у моих ног, но с какай-то грустью и нежностью. Оно словно чувствует наше расставанье. Волны набегают на вытянутые ноги, но лишь слегка мочат пятки, не задевая пальцев. Я сыплю, вернее капаю мокрый песок на коленки, а потом смываю его водой из подкатывающих волн. Стас сидит рядом и курит, окатывая меня запахом табака. Он тоже прибывает в задумчивости.
– Как-то быстро пролетела неделя… - прерываю я молчание.
– Если б не чеченцы, то так быстро не пролетела бы, - то ли соглашается, то ли отрицает сказанное мой друг.
– Ну, неплохо отдохнули… - делаю я вывод.
– Неплохо… - вяло произносит Стас.
Мы опять погружаемся в молчание, каждый думает о своем. Не знаю, о чем думает мой друг, но я думаю о Наташе. Мысли о скорой поездке к ней немного скрашивают расставание с морем. Хотя я понимаю, что лукавлю. Причем обманываю сам себя. Конечно, я вспоминаю Иру. Но странно, я не рвусь к ней, как рвался раньше и рвусь сейчас к Наташе. Но я и не испытываю чувства вины ни перед ней, ни перед другой, живущей в средней полосе России.
– Когда будем собираться? – спрашивает Стас, докурив сигарету и засыпая ее песком.
– После обеда… Сфибуба говорил, что заедет в три часа. Поезд у нас в шесть. Так что все успеем…
– Хорошо…
– Куда денем сыр?
– Оставим в домике.
– Не! Нельзя. Обидим Магомеда.
– Тогда возьмем с собой, а выбросим или на вокзале, или в поезде.
– Ладно…
– Купаться идешь? – спрашивает меня Стас, вставая надо мной.
– Не… Не хочу… - я откидываюсь на спину и подгребаю руками гору песка под голову, так, чтоб получилась подушка, а мой друг бредет далеко в море, туда, где он может, наконец, взмахнуть руками, поплыв брасом. Его фигура постепенно уменьшается и вскоре становиться совсем маленькой, а потом исчезает и вовсе. Я понимаю, что он все-таки дошел до подходящей ему глубины и нырнул. Мне же не хочется окунаться в воду. Жаркое солнце разморило меня и глаза закрываются сами, даже не от его ярких лучей. Тихий шум прибоя убаюкивает, и я не замечаю, как погружаюсь в приятную дремоту. Вот и пролетела неделя, которую я поначалу подгонял, а теперь с грустью думаю о ее завершении. Ведь пролетели десять дней свободы! Отпуск, такой долгожданный, многообещающий и сказочный стремительно тает на глазах словно снежный комочек в жарко натопленном доме.
ГЛАВА 2.
– Ну, куда ты едешь?! Зачем?! – спрашивала меня мама, всплескивая руками, все те дни, что я провел дома после своего возвращения с Каспия.
Узнав о моем решении отправиться на неделю в Москву, ни она, ни отец никак не могли взять в толк, что мне делать в Москве. Конечно, я не стал говорить, что еду даже не в Москву, а в Калинин, и еду не к своим друзьям по училищу, а к своей девушке, с которой познакомился всего несколько недель назад и влюбился почти до беспамятства. Мне не хотелось долго объяснять зачем я туда еду, почему так рвусь. Ведь тогда их волнению не было бы конца и края. Еще бы! Какая-то новая девушка, да еще так далеко. Кто она, что собой представляет, а вдруг такая же, что была совсем недавно, которая не только пила и курила, как сапожник, но и была «подстилкой для каждого встречного»? И так далее и тому подобное. Конечно, я мог бы и рассказать, и постараться убедить их в своих правильных, чистых и даже благородных чувствах, убедить их в наличие «высоких характеристик» Наташи. Но в то время мне очень не хотелось говорить на эту тему ни с кем, тем более с ними.
Вы не замечали, что все наиболее важные, даже жизненные вопросы, касающиеся противоположного пола мы всегда обсуждаем не с самыми близкими людьми, а с теми, кому в общем-то наплевать на нас и на наши переживания. А вот родных и по-настоящему близких людей, тех, кто искренне волнуется и переживает за нас мы стараемся оставлять в неведении до самого последнего момента, когда у нас все рушиться или мы начинаем страдать от неверного шага, сделанного по совету именно тех, кому мы открылись. Вот тогда-то, когда скрыть наши муки не получается, мы идем к родным, а может они не выдерживают и устремляются к нам, оставив в стороне все нормы невмешательства в личную жизнь своих детей. Впрочем, я все свои поступки скрывал от родителей только руководствуясь принципом гуманности. Зная, как они переживали за меня, я старался уменьшить их муки, пусть даже путем сокрытия правды. Правда, потом, много лет спустя я понял, что тем самым делал им еще больнее. Что это? Ложь во имя добра или простая, банальная ложь из страха? Мне, если честно, приятнее думать, что это ложь во спасение, во имя добра, ложь, жалеющая чувства любимых родителей.
– Ты надолго? – спрашивает отец, стараясь придать своему голосу строгость, но я-то знаю, что эта напускная строгость.
– Нет, пап, на недельку…
– А когда тебе в училище? Когда отпуск заканчивается?
– Тридцатого… через больше чем две недели.
– Недельку хоть побудешь дома?
– Конечно, пап! Вернусь и еще целую неделю буду дома сидеть!
– Да! Все равно будешь с друзьями!
– Ну и с вами!
– Ладно! Сколько тебе дать? – спрашивает он о деньгах, когда мама оставляет нас одних.
– Да у меня есть пятьдесят рублей. Хватит!
– На еще двадцать пять, - он достает деньги из серебряного чайничка, в котором у нас хранятся деньги. Я успеваю увидеть, что их там остается совсем немного, всего несколько красненьких бумажек и эти двадцать пять рублей для родителей большие деньги.
Я отнекиваюсь, но суровый отец безапелляционно сует мне банкноту в руки и тоже уходить вслед за матерью. Я остаюсь в комнате один и включаю пластинку группы «Зодиак». Игла мягко плывет по винилу, издавая модные звуки фантастических мелодий. В комнате полумрак и светомузыка усиливает мое романтическое настроение. Я думаю о родителях, о моей любви к ним, а потом мечтаю о том, как встречусь с Наташей и проведу с ней чудесную неделю. Об училище я совсем не думаю, мне кажется, что возвращение из отпуска еще так далеко, что оно не стоит мыслей о нем.
Билеты я решил покупать на следующий день. Дорога мне хорошо знакома. Поездом до Москвы, а потом на электричке до Калинина. Там я уже знаю общежитие, в которое меня тянет.
Поздним вечером я расстилаю себе постельное белье на диване в лоджии. Стоит жара и в комнате спать невозможно. Легкий ветерок колышет фруктовые деревья растущие под окнами квартиры. Тишина. Двор спит. Я слышу, как Вовка выключает телевизор и за стенкой тоже наступает тишина. Мне не спиться. Мысли атакуют мою голову, словно истребители заданную командованием цель, массированно, настойчиво и поэтапно. Как встретит меня Наташа? Будет ли рада? Позвонить я ей не могу, телефона в общежитии не знаю. А вызвать на почту для телефонных переговоров не могу, боюсь. Легкий ветерок нарушил покой и предночное затишье. Но вдруг я слышу, как кто-то идет по двору быстрым шагом, видимо спешит домой. Шаги раздаются гулко по спящему двору. Мне интересно, кто это, и я приподнимаюсь на локтях, высовываю голову в открытое пространство и вглядываюсь во тьму. В тусклом свете уже немногочисленных окон идет Серега. Он вполне нормален и здоров. Под покровом ночи ему нет необходимости притворяться и изображать из себя придурка. У меня под рукой оказывается небольшое яблоко, которое я не доел перед тем, как улечься спать. Я размахиваюсь, швыряю его в Серегу и тут же прячусь. Шаги стихают. Видимо мой друг оглядывается, ища возмутителя спокойствия. Но так и не поняв, откуда прилетел огрызок, он продолжает свой путь домой. Я вновь высовываюсь и вижу, что теперь он, поняв, что за ним кто-то смотрит, начинает изображать умственные отклонения в походке, движениях головой и, я не вижу этого, но знаю, кривить дурацкие рожи. Я тихонько смеюсь, занимаю горизонтальное положение на стареньком диване, укладываюсь поудобнее на большой подушке, закрываю глаза и быстро засыпаю.
<p style="margin-left:195.0pt;">
* * *
Скорее всего дорога в Калинин прошла спокойно и без каких-либо приключений, потому что она совершенно не отложилась в моей памяти. Помню, что в купе, в котором я ехал до Москвы постоянно пустовали два места, а третье периодически занималось какими-то людьми, перемещавшимися на короткие расстояния. Длительность их пребывания в купе составляла несколько часов. Они тихонько сидели на нижних местах, каждый почему-то на одном и том же – у окна по ходу движения поезда. Со мной никто из них даже не пытался заговорить, впрочем, и я делал вид, что-либо сплю, либо читаю. Ночью я на самом деле спал и не знаю, были ли пассажиры или я ехал один. Время в дороге пролетело довольно быстро. Я читал, жевал и пил.