Хроника времен Гая Мария, или Беглянка из Рима
Шрифт:
На противоположной стороне озера, за стеной густого леса, видна была большая меловая скала, на которой в древнейшие времена стоял город Альба-Лонга, родина божественных братьев-близнецов — Ромула и Рема. Город был разрушен Туллом Гостилием, третьим царем Рима после Ромула. Жителей Альбы-Лонги он поселил в Риме, на Делийском холме, откуда они могли видеть развалины своего родного города.
Остановившись у самой воды, бьющейся о гряду прибрежных базальтовых камней, Мемнон и Ювентина молча обнялись и поцеловались.
Гладиатор поднял ее на руки, и снова губы их слились в долгом страстном поцелуе.
— Ты такая горячая, девочка моя, — тихо произнес Мемнон, приникнув лицом к ее пылающим щекам. — Тебе нужно немедленно лечь в постель и принимать лекарства, которые готовит Акте…
— Нет, нет, — шептала Ювентина. — Побудем здесь еще немного. Мне так хорошо с тобой. Когда ты рядом, я чувствую себя сильной и… Я хочу услышать от тебя, что ты любишь меня…
— Я готов повторять это непрестанно, моя прелесть… но боюсь, что надоем тебе…
— О, нет! Никогда!..
— Любовь моя! Я никогда никого так не любил, как тебя.
— Лгунишка! А та девушка в Александрии, о которой ты мне рассказывал минувшим летом? — грустно улыбаясь, спросила Ювентина.
— Теперь я точно знаю, что это была не любовь, а только мечта о любви. К тому же она была безответна и скоро прошла. Не стоит вспоминать о ней. Я люблю тебя и всегда буду любить только одну тебя.
— Она была свободной, богатой и достойной девушкой, — прошептала Ювентина, и глаза ее наполнились слезами. — А я… Кто я? Чем я была до сих пор? Жалкой, презренной рабыней, доступной всем…
— Не смей больше говорить об этом, — с нежным укором произнес Мемнон, целуя ее. — Для меня ты прекраснее всех женщин на свете. Ты весна моей души. Или не веришь мне?
— О, я верю! Только иногда мне так больно…
— Родная моя! Не думай ни о чем! Ничего нет, кроме нашей любви…
— Постой, я хочу тебе кое-что показать…
Ювентина отстегнула верхнюю пряжку плаща и вынула спрятанный под капитием [367] небольшой глянцевый алабастр.
— Что это? — с любопытством спросил Мемнон.
367
Капитий — часть женской одежды, плотно облегавшая верхнюю половину туловища (лиф, корсаж).
— В этом пузырьке быстрая смерть, — сказала она. — Мне пришлось отдать за него больше половины своего состояния — четыре золотых денария, подаренных мне Минуцием на следующий день после того памятного боя на Форуме, когда весь Рим рукоплескал твоей храбрости.
Благодаря ей Минуций выиграл много денег. Хотя в тот день я трепетала за тебя, мои слова о твоей несокрушимой силе и отваге так на него подействовали, что он побился об заклад сразу с двумя богачами, поставив на тебя все свои деньги. Он выиграл и подарил мне на радостях семь золотых денариев. А потом, когда Минуций решил устроить тебе побег, я пошла к Осторию, вашему школьному врачу. Я ведь знала о том, что он занимается приготовлением не только лекарств, но и ядов, которые он иногда дает тяжело раненным гладиаторам, чтобы избавить их от напрасных мучений. Я с трудом уговорила его продать мне самый сильный яд, убивающий почти мгновенно. Поначалу Осторий колебался, боясь оказаться соучастником какого-нибудь преступления. Возможно, он думал, будто я собираюсь отравить самого Аврелия. Но в конце концов он не устоял перед блеском золотых монет… Теперь ты можешь быть спокойным за свою Ювентину, — продолжала она тихим, но твердым голосом. — Если боги позавидуют тебе и твоим товарищам в вашей доблести, если вы погибнете, то и я тоже последую за вами, за тобой, мой Мемнон. Ни один римский палач больше не прикоснется к моему телу. Я хочу, чтобы ты это знал…
Мемнон еще крепче сжал девушку в своих объятиях и долго молчал.
— И ты еще спрашиваешь, люблю ли я тебя, — наконец проговорил он. — Я преклоняюсь перед тобой, моя богиня, и горжусь твоей любовью.
Глава третья
СХВАТКА
Ювентина была права. Аврелий, после того как посланные в погоню за беглецами стражники вернулись ни с чем, тотчас обратился в корпорацию фугитивариев, пообещав им за поимку гладиаторов неслыханную сумму — пять тысяч сестерциев.
Это частное товарищество, занимавшееся сыском беглых рабов, имело связи с такими же организациями во многих городах Италии и Сицилии.
Охота за бежавшими рабами во все времена приносила фугитивариям хорошую прибыль. Владельцы беглых, особенно если последние представляли собой большую ценность (например, искусный мастер какого-нибудь дела или красавица рабыня), назначали порой щедрые награды за их поимку. Не гнушались этим занятием магистраты городов, а наместники римских провинций то и дело устраивали облавы на беглецов, прятавшихся где-нибудь в труднодоступных местах. Особенно преуспевший в их розыске и поимке претор Сицилии Гай Попилий Ленат [368] приказал выбить в свою честь надпись на бронзовой таблице, в которой похвалялся, что сыскал беглых рабов из Италии и вернул их господам в количестве девятисот человек.
368
Гай Попилий Ленат — консул 132 г. до н. э., бывший наместником Сицилии. Упомянутая ниже таблица с надписью была найдена в Лукании, в поселке Пола.
Легко предположить, насколько ограничены были возможности несчастных рабов, задумавших искать в бегстве спасение от рабства. В лучшем случае им удавалось укрыться где-нибудь в Лаврентских или Помптинских болотах, где они вели первобытный образ жизни, терпели голод, холод и лишения, совершая набеги на огороды местных жителей, а порой, объединившись в разбойничьи шайки, грабили путешественников на дорогах.
Слух о ночном происшествии в гладиаторской школе Аврелия быстро распространился по Риму. В кабачках и тавернах весь день обсуждали эту новость, посмеиваясь над незадачливым ланистой и его скупостью, ибо, по мнению многих, при надежной охране, которая стоит недешево, всякая попытка побега гладиаторов была бы исключена.
Сам Аврелий был вне себя от досады и злости, мучаясь самыми различными предположениями относительно того, куда могли укрыться беглецы. Какое-то внутреннее чутье ему подсказывало, что они где-то совсем рядом.
— Что они, бесплотные духи? Призраки? — возмущался он, когда к нему под вечер явились управитель Пацидейан и Племминий, начальник оплошавшей ночной стражи. — Как вы могли их потерять, все время идя по следу и наступая им на пятки? Куда они могли деться? Превратились в птиц? Провалились в Тартар?..
— Без пособников тут не обошлось, — оправдывался Пацидейан. — Вот Племминий утверждает, что замки на дверях эргастула и камеры могли сломать твои же рабы…
— Больше некому, — угрюмо подтвердил Племминий. — Это могли сделать только те, кому хорошо было известно расположение эргастулов. Кто-нибудь чужой в темноте ночи обязательно заблудился бы и…
— Мои рабы? — вскричал Аврелий с негодованием и презрением. — Что вам еще пришло в голову? Мои рабы, эти жалкие черви, они способны лишь ползать возле моих ног. Один взгляд мой приводит их в трепет.
— Я хорошо изучил следы на снегу, — продолжал Племминий. — Судя по всему, пособников было двое, и один из них — несомненно, мальчишка. Об этом свидетельствуют отпечатки маленьких ног, обнаруженные во дворе школы и на крепостном валу…
— Мальчишка? — переспросил Аврелий. — Есть у меня один. Я купил его месяц назад. Другие мальчики не в счет. Они слишком малы для такого дела… Ну-ка, Зенон, — обратился ланиста к стоявшему у дверей домоправителю. — Приведи сюда это афинское отродье!
Через минуту в комнату робко вошел худенький подросток лет тринадцати.