Чтение онлайн

После этого он призвал к себе всех центурионов и приказал им быть готовыми к выступлению на третий день утром, назначив сбор у Капенских ворот.

Слух о предстоящем походе Лукулла быстро облетел весь город.

К вечеру у дома претора на Палатине собралась большая толпа его клиентов и вольноотпущенников. Все они, демонстрируя патрону свою преданность, изъявляли желание сопровождать его в качестве добровольцев.

Лукулл сердечно поблагодарил собравшихся и объявил, что возьмет с собой только тех, кто по возрасту и здоровью годен к несению военной службы.

Особенно приятно было Лукуллу увидеть в числе добровольцев трех сыновей уважаемых им сенаторов.

Это были Фонтей Капитон, Целий Антипатр и Эмилий Скавр.

Претор подозвал к себе юношей и ласково с ними заговорил.

Молодые люди просили его зачислить их в когорту простыми солдатами, но Лукулл назначил их своими контуберналами [391] , чтобы все трое знатных юношей были у него на виду.

Капитон и Антипатр только собирались начать военную службу и поначалу хотели поступить добровольцами в армию, готовившуюся к альпийскому походу. Ими двигало благородное стремление принять участие в защите Италии от германского вторжения.

Что касается Марка Скавра, то он уже мог похвастать своим участием в двух походах — против тектосагов и против кимвров. Правда, кимврский поход принес ему и всей его семье не славу, а великий позор. Над ним тяготело подозрение в том, что он совершил дезертирство из армии Сервилия Цепиона перед битвой при Араузионе.

Однако Капитон и Антипатр, близкие друзья Скавра, верили его клятвам, что он стал жертвой ужасного недоразумения.

По их мнению, Скавр был куда менее виновен, чем все остальные, спасшие себя бегством с поля сражения.

Им и в голову не приходило, что их друг, которого они считали храбрецом и который в ответ на обвинение его в трусости объявил во всеуслышание, что будет биться гладиатором на арене, дабы показать своему отцу и всем римлянам свою отвагу, в действительности трепещет от одной мысли когда-нибудь еще раз увидеть неисчислимые полчища кимвров, внушившие ему под Араузионом леденящий душу ужас. Они не предполагали, что пресловутая история с приказом военного трибуна, который в канун сражения якобы отослал Скавра с письмом в Араузион, является чистейшим вымыслом — просто благородный отпрыск консуляра и принцепса сената хитро воспользовался тем, что все шесть военных трибунов легиона, в котором служил Скавр, погибли в битве.

Скавр не мог отрицать, что во время сражения он находился под защитой стен Араузиона, но и у его обвинителей не было явных доказательств того, что он покинул лагерь без приказа.

Капитон и Антипатр не подозревали также о тайных расчетах своего приятеля в связи с предстоящим походом Лукулла в Кампанию.

Едва об этом стало известно, Скавр стал уговаривать друзей попробовать себя для начала в схватках с мятежными рабами. Он уверял, что в этом году вряд ли дойдет до настоящей войны с кимврами, поэтому можно не спешить в альпийский лагерь. Вместе с тем он рассуждал о том, что кампанское событие могло бы сослужить хорошую службу проходившим обучение молодым тиронам-новобранцам, которым предоставляется прекрасная возможность попробовать свои силы в схватках с мятежными рабами, пронзая мечами и копьями не соломенные чучела на Ватиканском поле, а живые мишени — это приучит их к крови и опасностям.

Под влиянием этих речей Скавра его молодым друзьям все больше и больше нравилась идея поучаствовать в карательной акции Лукулла и заодно выказать уважение человеку, считавшемуся вторым лицом в партии оптиматов после Метелла Нумидийского.

Для Скавра же это был достойный повод уклониться от опасностей нового похода против кимвров. В глубине души он также надеялся, что Лукулл из уважения к его отцу не откажет во внимании сыну — отметит его какой-нибудь наградой или присвоит звание оптиона за проявленную храбрость. Это должно было смягчить отношение к нему сурового отца, который по-прежнему не желал его видеть.

На третий день, рано утром, у Капенских ворот происходило большое оживление.

Сюда стекались родственники и друзья солдат Аниеннской когорты — так называлась когорта, которая должна была выступить в кампанский поход.

Название «Аниеннская» она получила потому, что почти все легионеры в ее составе были уроженцами города Коллация, расположенного на реке Аниен.

Среди провожающих много было матрон и девушек.

Молодежь собиралась возле Общественного водоема, находившегося в пределах городских стен между Капенскими и Новиевыми воротами. Другие, выходя через эти ворота, шли прогуляться в расположенную поблизости рощу Эгерии, где бил священный источник, из которого целомудренные весталки ежедневно брали воду для мытья храма Весты, перенося ее на голове в глиняных кувшинах.

В это время по дороге вдоль правого берега Тибра двигались манипулы Аниеннской когорты, которая на рассвете выступила из громадного лагеря, раскинувшегося на Ватиканском поле в двух милях от Сублицийского моста.

Легионеры, переправившись по мосту в город, двинулись через Бычий рынок мимо Большого цирка к Капенским воротам.

Около третьего часа значок первого манипула показался в воротах под приветственный гул провожающих, толпившихся по обеим сторонам Аппиевой дороги.

Колонна солдат, лязгая оружием, продолжала движение по дороге, направляясь к храму Марса. Там претор назначил воинский сбор.

Храм Марса стоял на невысоком холме в неполной миле от Капенских ворот, по правую сторону от дороги. Ближе к воротам возвышался знаменитый храм Чести и Доблести, освященный сыном погибшего во время войны с Ганнибалом Марка Клавдия Марцелла [392] , покорителя Сиракуз.

Храм Марса был очень древний. Перед ним со стародавних времен собирались римские войска, выступающие в поход. Полководцы приносили в храме молитвы, обращенные к богу войны с просьбой о даровании победы над врагом, и давали обеты. Всякий раз после победоносного окончания войны храм богато украшался. В дар ему жертвовалась часть военной добычи.

Внутри храма стояли мраморная статуя Марса и несколько изображений волков, которых в Риме почитали как священных животных Марса, Квирина и Ромула (по неясным представлениям жителей Семихолмья, эти три божества то ли существовали отдельно, то ли были триедины). Как бы то ни было, но к волкам римляне относились со священным трепетом. Убийство их считалось святотатством. Бывали случаи, когда какой-нибудь волк забегал прямо в город и даже нападал на людей, но никто не смел поднять на него руку, боясь прогневать Марса. Поэтому всякий раз волкам давали беспрепятственно уйти, причем посещение ими города вовсе не считалось дурным предзнаменованием.

Колонна легионеров постепенно растянулась почти до развилки Аппиевой и Латинской дорог (если помнит читатель, в глубине этой развилки стояла гробница Сципионов, близ которой двадцать дней назад в снежную ночь беглые гладиаторы укрылись от преследователей).

Замыкали колонну двести пятьдесят добровольцев из клиентов и вольноотпущенников Лукулла.

Вместе с добровольцами преторское войско насчитывало восемьсот пятьдесят человек.

Добровольцы были вооружены своим собственным оружием, в основном метательными копьями, луками и пращами. Немногие из них имели мечи, боевые топоры и щиты. Лукулл всех их решил использовать как велитов [393] и пращников, то есть в качестве легковооруженных, которые в бою играли немаловажную роль.