Чтение онлайн

Дружеские отношения Евгения Яковлевича с Василием сохранятся надолго — до самой смерти Иосифа Сталина…

А пока полковник Сталин принимал вышеназванную дивизию. Началась подготовка к наступательной операции на Берлинском направлении. Острие стрел, начертанных штабистами под Москвой и Сталинградом, наконец-то подтянулось на их картах к столице Германии.

Историки уже завершали счет десяти сталинских ударов, но не шибко-то задумывались о количестве жертв, унесенных ветром второй мировой. Со временем назовут эту цифру — 20 миллионов. Потом прибавят и скажут — 27. А можете больше — кто знает?.. Крупные-то специалисты по триумфу и трагедии Иосифа Сталина еще под столом — путались в соплях. Еще не скоро разберется народ, где правда войны. Будут выходить о ней пухлые лицемерные тома, навязываться в герои бездарные партократы, но не приживется официальная пропаганда к простому солдату. «На войне все не так было!..» — отмахнется он.

Впрочем, еще французский философ Фонтанель заметил: «История есть ложь, о которой договорились историки». Так что, завершая главы о войне и о месте в ней сына Сталина, не будем уподобляться им. И пока специалисты по Великой войне в третий раз переписывают ее историю, сохраним несколько мгновений былого — по рассказам фронтовиков. Ведь жизнь на войне не вписывалась в заданную программу боев, митингов да ликований. Проходят годы — в памяти стираются события, люди, да и сама-то война уже потускнела, а вот какой-то пустячный эпизод, случай как запал в сердце в те давние огневые годы, так и не отпускает, нет-нет, да и разбередит память…

В дни Висло-Одерской операции танковая дивизия, которую прикрывал корпус Савицкого, наступала настолько стремительно, что летчики не успевали даже привязывать командный пункт комкора к какому-либо населенному пункту и перелетали дальше. Именно тогда с Савицким произошел случай, о котором он охотно и подробно рассказывал, но я перескажу его покороче.

Итак, лётчика-генерала, следовавшего с танкистами, конец боевого дня застал у небольшого польского местечка. Комдив-танкист правил бал и по-хозяйски распорядился с ночлегом:

— Вы, товарищ генерал, со своими людьми располагайтесь вон у того костела, — обратился он к Савицкому, — а мы в этом местечке определимся.

— Хорошо. Только выделите нам для охраны танковый взвод, — предусмотрительно затребовал командир авиакорпуса и вскоре вместе с танкистами подкатил прямо к костелу.

Дверь костела оказалась закрытой, но на стук русских солдат вышел ксендз, и минуту-другую высокие стороны выясняли, на каком языке смогут разговаривать. Ксендз заявил, что русский знает плохо, русские польским не владели, так что переговоры пошли на немецком. Договорились о постое на ночь в коттеджах. Гостеприимный ксендз любезно предложил осмотреть костел, затем поддали как следует, поужинали, ксендз повеселил русских игрой на органе, и все завалились спать.

— Ночь прошла спокойно. Наутро мы уже собирались следовать дальше, — вспоминал Савицкий, — вдруг ксендз спрашивает: „Пан Савицкий, а далеко польские войска?”

Выяснив, что идут, что с нашими войсками наступает Армия Людова, ксендз перешел на шепот и показал на кованую металлическую дверь:

— Как мне быть? Третий день не кормлю, а они молчат…

Оказалось, что в подвале костела сидело человек двести эсэсовцев из дивизии «Мертвая голова».

— Узнали немцы о моих запасах — а в подвале у нас и копченые колбасы, и окорока, и виноградное вино — залезли, перепились. Я тогда их и закрыл. Охранял эсэсовцев один солдат, мы его оглоушили.

Савицкий был немало удивлен дерзкими действиями ксендза, поинтересовался, как же это — святой отец и такое…

— Это, пан Савицкий, совсем просто было, — объяснил ксендз. — Моя Ядвига подошла к солдату, принялась кокетничать, а я куском водопроводной трубы и стукнул немца по голове. Потом мы с Ядвигой связали его…

Оценив находчивость ксендза, русские танкисты поставили танк напротив костела, направили его пушки прямо на выход из подвала и открыли засов. Немцы выбрались наверх, сдав оружие, выстроились. Но тут подъехал командир танковой дивизии и предложил всех пленных загнать снова в подвал — некому было ими заниматься…

— Дверь мы потом заминировали, — вспоминал Савицкий. — Старшему офицеру из команды «Мертвой головы» объяснили, чтоб не вздумал ломиться. А ксендза я попросил собрать на инструктаж всех его работников. Он замялся, засуетился, сказал, мол, один здесь остался. Я тогда напомнил о Ядвиге. И вот пришла удивительной красоты полька… Помню, объявил ей как приказ: „Вход заминирован! Немцев здесь держать до прихода основных сил. За отступление от указаний — смерть!..”

Девушка посмотрела на меня, улыбнулась и по-польски мягко спросила:

— Цо пан мови?..

А что оставалось «мовить» красному генералу?..

Вот еще один пустячный эпизод войны.

Как-то сидим мы с Арсением Васильевичем Ворожейкиным у него на кухне. Принялись за вторую бутылку вина — указы Кремля по пьянке игнорируем. И вот боевой генерал, дважды Герой, передохнув от рассказов о бесконечных воздушных боях, вдруг говорит:

— А послушай, какой у меня в Восточной Пруссии казус получился. Надо же…

Арсений Васильевич усмехнулся чему-то своему, далекому и продолжил:

— Значит, как-то с пилотом Пахомовым — это будущий отец чемпионки мира по танцам на льду — заходим в немецкий дом. Всюду там чистота, порядок идеальный. Смотрим, так по-домашнему плита горит, а на ней кофе горячий. Но, странно, хозяев нет. Осторожно поднимаемся по винтовой лестнице на второй этаж. Наготове оружие: враги ведь вокруг. Уперлись в какую-то дверь и резко открываем ее. Тишина. Тогда переступаем порог и… автоматы наши из рук чуть сами не повырывались. Нет, в нас никто не стрелял. Но оружие против сталинских соколов, скажу тебе, такое заготовили — куда там тот фаустпатрон! Короче, в белоснежной пуховой кровати лежали две красивые девки — в чем мать родила и ноги кверху…

Мы, конечно, остолбенели. Первым пришел в себя Пахомов. Сплюнул, выматерился — мы скатились с лестницы вниз и выскочили из дома.

Вот ведь как пропаганда у немцев работала — так запугать девок! Я, правда, действенность вражьей пропаганды в те минуты не сразу оценил и спросил Пахомыча: «А может, вернемся?..»

Нет, нельзя было возвращаться королям неба к земным утехам. У стен Берлина наши войска готовились к штурму, и этот заключительный аккорд войны командование 1-го Белорусского фронта, судя по всему, намеревалось завершить к очередному празднику — Первомаю.

Готовились с размахом. В те дни нам нечего было канючить: «Хотят ли русские войны…» Хотели! Уже ничто не смогло бы остановить того победного порыва нашей армии, который был выстрадан. Видно, не случайно один из летчиков дивизии Василия Сталина младший лейтенант Никалин заявил: «Нам нужно войти в Берлин первыми! Нам это никто не простит, если мы не войдем первыми. Ведь мы столько воевали, столько пролито крови…»

Перед броском на Берлин мы превосходили противника в людях в 2,5 раза, в артиллерии — в 4, в танках и самоходно-артиллерийских установках — в 4,1 раза,