Чтение онлайн

Уходя от нас, Ильич предвидел: «В смешанные общества умные капиталисты проведут глупых (честнейших и добродетельнейших) коммунистов и надуют нас, как надувают теперь»…

Как в воду глядел!

Во что же обошлась нам Берлинская операция? Если в цифрах, то вот они. Мы потеряли тогда 102 ООО убитыми, почти 305 ООО — ранеными и пропавшими без вести. Из техники — 2156 танков и самоходно-артиллерийских установок, 1220 артиллерийских орудий и минометов, 527 самолетов. Это за период с 16 апреля по 8 мая.

8 мая 1945 года в пригороде Берлина — Карлсхорсте был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. До этого, 2 мая, в приказе Верховного Главнокомандующего за овладение Берлином отмечались летчики Главного маршала авиации А. А. Новикова, Главного маршала авиации А. Е. Голованова, генералов С. И. Руденко, С. А. Красовского, Е. Я. Савицкого, Е. М. Белецкого, Г. Н. Тупикова, Е. Ф. Логинова, Г. С. Счетчикова, В. Е. Нестерцева, В. Г. Рязанова, А. В. Утина, Б. К. Токарева, И. В. Крупского, А. З. Каравацкого, И. П. Скока, Б. А. Сиднева, И. М. Дзусова, С. В. Слюсарева, В. М. Забалуева, П. П. Архангельского, Г. И. Комарова, полковников В. И. Сталина, Д. Т. Никишина, А. И. Покрышкина, В. И. Александровича.

Именно 8 мая на КП дивизии Василий Сталин дал последнюю команду подзадержавшемуся в берлинском небе бойцу:

— Возвращайся! Посадку разрешаю. Войны больше нет…

Всему-то бывает конец — войнам тоже. Но, прежде чем поставить точку в этой главе, расскажу открывшуюся мне не так давно правду о штурме рейхстага.

Несколько лет назад литератор Е. Долматовский предложил обратиться через нашу армейскую газету к тем, кто штурмовал рейхстаг, и припомнить былое. «Певец во стане русских воинов», он собрал потом письма участников штурма, и получилась книга «Автографы Победы». Часть писем была опубликована в газете, многие легли в архив, так и неиспользованные, а потом архив уничтожили. Это просто делается. Сгребается все в мешок — и в огонь. Для приличия составят акт. Со временем и его сожгут. Да и что удивляться — скоро век минет, как этим занимаемся весьма любовно.

Россия горит!..

И все же тогда не все письма были уничтожены. Кое-что я просто никому не показал, и скромные странички из школьных тетрадок уцелели — вырвались из огня, как в том, сорок пятом, их авторы. Сколько уж лет хранятся по-солдатски сложенные треугольники — «мои «неизвестные солдаты»…

Гнездилов, Канакин, Куралесин, Колчунов, Овчинников, Кочегин, Фесенко, Болотов, Семеновский, Куракин, Борисенко, Головко, Волик… Я помню их всех. Они мне бесконечно дороги, так много изведавшие солдаты. В минуты, когда на душе становится горько и отвратно от фальши и лицемерия людей, рвущихся к власти, от бесконечно обманных программ, праздной говорильни и суеты вокруг шаткого, подкрашенного под золото трона, я добираюсь до старых солдатских писем и ищу в них поддержку и помощь…

«Мне шел 17 год — самый цвет юности, которая дается человеку один раз, — пишет бывший сержант Овчинников. — Нас было трое с одного московского двора, мы вместе явились в Киевский райвоенкомат к военкому Матрину и долго уговаривали его отправить нас на фронт — ведь шла война. Наконец военком согласился. Перед проводами, помню, много было материнских слез, только нам было уже не до них. А майор Матрин сказал: „Вы сначала научитесь стрелять и колоть штыком”, — и послал нас на станцию Сурок, в 137-й запасной полк.

И вот ноябрь 1942 года. Николай Алексеев, один мой корешок, с маршевой ротой убыл на Центральный фронт. Тогда я еще не знал, что он вскоре погибнет. Второй товарищ детства, Сергей Рыбкин, попал под Сталинград — там ему оторвало правую руку. А моя доля выпала на Волховский фронт. В Тихвине я принял боевое крещение, а оттуда маршем мы направились к Синявинским болотам. Там с боями выходила с переднего края 18-я гвардейская дивизия. Она была сильно потрепана, пополнялась, и меня взяли в полковую разведку.

Я не могу рассказать так, как показывают в кино, но вспомнить есть что…

После двух ранений и контузии попал на 1-й Белорусский, был зачислен в 150-ю стрелковую Идрицкую дивизию генерала В. М. Шатилова. С этой дивизией пом-комвзвода пулеметной роты я и подошел к Берлину. Помню, штаб разместился в тюрьме, на окраине города. Раз меня вызывают туда, и замполит Петров принимает в комсомол. В заявлении так было и написано: „В Берлин хочу войти комсомольцем”.

И вот последняя преграда — река Шпрее. Ее мы форсировали с ходу, но дальше было очень жарко — шли тяжелые уличные бои. Берлин не Москва, и я забыл названия улиц, да и когда их было запоминать — диски для автомата не успевал заряжать. Командир роты старший лейтенант Манаев всегда был рядом со мной, и когда раскрыли с ним карту, то разобрались, что находимся на улице, слева от которой рейхстаг, а справа «дом Гиммлера». Это было утром 30 апреля.

Я и сейчас не могу описать, каким чудом мы, несколько бойцов, по подвалам и закоулкам Берлина, который горел и весь был в дыму, очутились в «доме Гиммлера». Полетели гранаты, затрещали автоматные очереди. Мне и в детстве-то не приходилось играть в войну в потемках, а там была настоящая война, притом вслепую… Сколько длился бой, не могу сказать. Немцев мы наложили — не сосчитать. На втором этаже из большого зала, помню, с младшим лейтенантом Алексеевым мы наконец увидели и рассмотрели купол рейхстага.

«Дом Гиммлера» был очищен, в нем разместился наш штаб. Тот день, словно вечность, близился к концу, но самое главное оказалось впереди. Младший лейтенант Алексеев — высокого роста, по всему красавец-мужчина, он был на два года старше меня — получил распоряжение собрать гвардейцев. Нас тогда осталось всего во семнадцать человек, и мы выстроились под аркой «дома Гиммлера».

А дальше было так. Пришли комбат Самсонов, замполит Петров и объяснили обстановку: надо, чтобы к 1 мая над рейхстагом развевалось Знамя Победы. Я в строю стоял вторым, Петров приблизился ко мне и сказал: „Дойдешь до рейхстага — будешь Герой”. Я ответил: „Служу Советскому Союзу. Дойду!..”»

Тут я прерву воспоминания помкомвзвода Овчинникова рассказом комбата С. А. Неустроева. Теперь и Степан Андреевич решил сказать правду о том предпраздничном денечке. «Прошло время, — признается он, — и я могу говорить, будучи абсолютно свободным от пристального генеральского надзора».

…Наблюдательный пункт батальона. К Неустроеву туда то и дело летят тревожные распоряжения командира полка полковника Ф. М. Зинченко: «Наступай на рейхстаг! Выходи к нему быстрее», «Ну что, вышел к рейхстагу?.. Когда выйдешь? Ведь он от тебя, Неустроев, близко, рядом совсем…», «Да смотри же, Степан, внимательно. Серый дом с куполами, который тебе мешает, и есть рейхстаг». Но еще две атаки батальона успеха не принесли…

«Около трех часов дня ко мне на НП снова пришел Зинченко и сообщил: “Есть приказ маршала Жукова, в котором объявляется благодарность войскам, водрузившим Знамя Победы, в том числе всем бойцам 171-й и 150-й стрелковых дивизий. В письменном виде приказ маршала Жукова в войска фронта, очевидно, поступит завтра”.

Забегая вперед, скажу, что сам приказ я прочитал уже после боев в Берлине.

В недоумении спросил Федора Матвеевича: „Рейхстаг не взят, знамени на нем нашего нет, а благодарность уже объявили?” „Выходит, так, — ответил Зинченко. — А может, кто-нибудь из наших все-таки вошел в рейхстаг? Может, ты из-за разрывов не заметил, что происходило на ступенях парадного подъезда?”