Чтение онлайн

По другую же стену комнаты, которую заняли Лёля и Петька, терпеливо ждали тишины, делая вид, что они ничего не слышат и уже спят, Лёша, Кирилл, Сёма и Рита. Они, для экономии собственных средств и по просьбе хозяина, быстро достигнув с ним взаимовыгодного соглашения, ютились на двух кроватях и двух раскладушках в одной комнате. Они жили в «Кольчуге» уже вторую неделю, но всё ещё не видели призрака, ради которого они, собственно, и приехали.

Ребята успели в должной мере оценить в ресторанном зале насколько восхитительная и обворожительная Лёля и какой из себя заморыш Петя, поэтому они, от зависти и для приличия проявив надлежащее возмущение охами и ахами, перемежающимися взвизгиванием и рычанием, скоро умолкли, до крайности смущённые откровенной близостью разврата. Лёша, Кирилл и Сёма под покровом ночи мечтали о девочках. Но не забывали они и о лежащей в одной комнате с ними единственной подруге Рите, нет-нет да взвешивая свои возможности, представляя, как бы всё вышло с ней. Рита же крепко жмурилась в ночи и перебирала различные сцены с каждым из трёх приятелей, стараясь понять, с кем бы вышел самый незабываемый, восхитительный секс – вулкан страстей. Рита проделывала это в своей головке отстранённо, не думая о любви или каких иных глубоких чувствах, и, давно никем не приласканная, тихонечко, опасливо, так, чтобы не приметили мальчики, сама себя радовала.

Михей проснулся неожиданно и враз:

– А?! Что!?

Он подскочил, сел.

Сообразив, где он находится, убедившись, что всё на прежнем месте, а в комнате никого нет, Михей повалился на постель. Было очень тихо. Ниоткуда не доносилось ни звука. Он посмотрел на наручные часы – около двух ночи, осталось спать два часа, а затем – в путь-дорогу. Он посмотрел на подслеповатое окно, – но в нём ничего не могло быть, потому что за ним – лишь скромный наружный свет гостиницы, голое поле и тонкая полоска далёкого леса перед озером, которое уже сковано тонким льдом.

Михея обдало холодком. Он отвернулся от окна, закутался в одеяло. Для большего удобства и тепла он просунул под подушку руки и вдруг услышал шорох, и почувствовал под ладонями что-то сухое, тонкое и неоднородное. Превозмогая сонливость, Михей зажёг ночник на тумбочке – зажмурился от невыносимого яркого света из-под зелёного тряпичного абажура.

Под подушкой оказался пожухший кленовый лист, неизвестно откуда взявшийся. Он был мятый, поломанный, – по-видимому, от ночной возни Михея.

– Что за напасть, – Михей покрутил лист в пальцах, рассматривая, и швырнул на пол.

Ему в спину ударил поток холодного ветра.

– Что за напасть, – повторил Михей, с кряхтением переворачиваясь в сторону ветра.

– Что за напасть, я спрашиваю, тудыт-то растудыт-то! – в третий раз повторил Михей, но в этот раз он был удивлён сильнее прежнего.

Окно, в которое он смотрел с минуту назад, оказывается, было не заперто, и теперь оно открылось, и в него свистал холодный ноябрьский ветер и, вихляясь, залетали снежинки.

Михей с раздражением откинул одеяло, встал босыми ногами на ледяной пол – содрогнулся, и тут же покрылся гусиной кожей. В два шага он оказался перед окном.

Он намеревался всего лишь закрыть своенравное окно, но, протянув руку к запору, застыл.

– Что, ради… тут такое… – проговорил он одними губами.

На подоконнике лежали жёлто-красные листья берёзы. Их было не меньше двадцати. Они колыхались от ветра – шептались-переговаривались, шурша, жаловались на свою судьбинушку, забросившую их к какому-то дядьке-человеку, а где же их милая берёзка, где она, голубушка, замерзает, страдает без них, укрывавших, оберегавших её, любящих и покорных деток?

«Откуда вы, черти, взялись? Может, они тут уже были?»

Что-то промелькнуло тенью в тягучей заоконной мгле, которая заполнила пространство между низким тёмно-тёмно-серым небом и белой снежной равниной.

Под карнизом здания светились маломощные фонарики. Благодаря им Михей увидел дорожку из следов: те возникали из ниоткуда и пропадали во влажной серости ночи… следы начинались в нескольких метрах от стены, и это было непонятно… следы были отчётливы – можно было различить в них характерные срезы в снегу, по которым легко определить направление движения. Получалось, что человек шёл от «Кольчуги». Но откуда он взялся? Следы были аккуратные, так что сказать, что одним и тем же путём человек пришёл, а затем ушёл, было нельзя: ровная дорожка стелилась в одном направлении, ни один след не примыкал к ней ни с одного бока.

«Откуда же ты, горемычный, пришёл?»

Набежавший порыв ветра хлестанул по голому животу Михея и согнал с подоконника листья – они закружились, опускаясь на пол. Михей оторвал взгляд от поля – проследил за их полётом. И ему снова почудилось движение – фигура человека, идущего от «Кольчуги» в даль, к озеру. Он увидел это боковым зрением. Он обязательно это видел. Не может быть и тени сомнения!

А ветер, однажды отыскав в окне прореху, свистал.

Михей затворил окно. Посмотрел на следы, на поле, во мглу. Он сдёрнул с места ноги, прилипшие к холодному полу, и укрылся под одеялом, натянув его до самых глаз, в которых не осталось и капли сна, которые шально, если не болезненно, блестели.

Михею представлялась тёмная фигура человека, скитающегося в одиночестве среди вечного шелеста осени и всюду сопровождаемого тоской и унынием, который в эту ночную минуту бредёт по заснеженному полю к невидимому лесу.

«А если он вернётся? – поинтересовался Михей. – Я же лежу, я не слежу за ним. Идёт ли он прежним курсом, может, он повернул обратно? Для чего призраку поворачивать? Он просто перенесётся. Был – там, а теперь – здесь. И – ко мне! У меня открылось окно – это раз. Появились листья – это два. Следы ведут от моего окна – это три. Не ко мне ли он ломился? Не пытался ли проникнуть ко мне, пока я спал? А может, он был здесь? Что ему стоит пройти сквозь стену. Пустяк? Пустяк. Сколько времени?.. Только два. Всего два часа ночи. Я хотел вставать к четырём, и отъехать в пять… Как тихо. Нигде никто не шевелится, не разговаривает, ничем не стукнет, ничего не уронит… Все спят. А может, не спят, а томятся в тоске? Может, это только я вовремя проснулся, а они не успели, и теперь, теперь… в этой забегаловке я один! А что, если в меня проникнет его хандра, его тоска? Нет. Я же не тоскую, я просто немножечко боюсь. Вот и всё. Я уже давно нашёл, что надо. Это пускай юность ищет да мается. Такое время я помню. Было у меня такое. Было и прошло. И ладно. И пусть. Если же снова придёт пора собирать камни, я как-нибудь справлюсь. Я всё сам для себя решу. В этом мне помощь не нужна. Да, это так. А если я долежу-дотяну до четырёх часов, то не войдёт ли за это время в меня хандра насильно? А что будет, если я усну? Нет! Я не буду рисковать. Зачем? Надо подниматься, одеваться, умываться, чего-нибудь перекусить и отправляться в дорогу. Дорога меня излечит – так было всегда. Она всегда выручала. Дорога – это движение. А движение – это жизнь, а не тоска. Вставать, вставать, вставать».

Михей приказывал себе встать, но не вставал, потому что он бредил, засыпая.

«Вставать, вставать, подъём, Михей, пора в путь, дорога ждёт, работа ждёт, товар пропадает, люди голодают, ты им нужен. Вставай!»

Михей открыл глаза.

Он понял, что задремал.

Он в несколько движений вскочил, оделся, наспех умылся, схватил сумку, ключи от номера и выскочил в коридор, громко хлопнув дверью, подсознательно желая всех разбудить, – и устыдился своего малодушного поступка, допуская, что это только его мнительность, на самом деле всё в полнейшем порядке – люди спят обычным сном, как положено в каждую ночь. Он запер номер и, стараясь не производить чрезмерного шума, скатился с лестницы.

Олега не было. За стойкой бара скучал мужчина лет тридцати семи по имени Егор. Он смотрел маленький телевизор, запрятанный в нишу, и оттого невидимый гостям.

Так как Михей заплатил за ночлег вперёд, он не собирался задерживаться, чтобы поесть, запастись пирожками и наполнить термос горячим чаем. Он торопился укрыться в кабине своего тягача и отъехать на несколько километров в сторону Ярославля. Он даже вознамерился наплевать на проверку груза – потом, всё это потом, когда до «Кольчуги» будет добрая дюжина километров.

«Бежать и только бежать, как можно скорее и дальше!»

Егор был ровесником Михею, и он был живым, то есть двигающимся и думающим человеком. Именно близость других людей требовалась Михею в данную минуту больше всего прочего, чтобы вернуться к реальности, чтобы выйти из дурмана, которым окутался его рассудок от страха, появившегося при допущении возможности чего-то потустороннего, находящегося за гранью знания. Михей остановился.

– Доброй ночи! – сказал он, обращаясь к служащему. – Могу ли я надеяться на галлон простого горячего чая и на пару булочек или пирожных?