Чтение онлайн

– А ты знаешь, как в таких случаях поступают?

– Как же?

– А очень просто. Бесовскую заразу лечат очистительным огнём.

– Гм. Это мысль.

– Не плохая, да?

– Если к этому добавить, что он привязан к одному месту… Он пропал в «Кольчуге», то есть вся дребедень стала происходить с ним именно, когда он оказался в ней. Поэтому он всякий раз возвращается-появляется в ней или рядом, значит…

– Значит, во всём виновата эта забегаловка, и очень может быть, что именно здание. Как в ужастиках.

– Ага, – сказал Калач. – Мы испепелим чёртово логово. Тогда Кирзе будет негде жить. С домом пропадут и погубленные души.

– Не пропадут, а освободятся, – поправил Батон.

– Верно-верно, освободятся. А так как это не души, а всё ещё живые люди, то они выпадут из того мира в этот.

– Или останутся в том.

– Ты хочешь сказать, что Кирза может навсегда остаться, как он говорит, в мире вечной осени?

– Ну, м-да… – Батон с наслаждением жевал шоколадный батончик.

– И что в этом хорошего?

– А ты думаешь, что для него лучше вот так вот мытариться туда-сюда? Так хотя бы будет конкретика. Да ещё может случится, что ему повезёт, и он окажется в нашем мире, и всё будет, как прежде.

– Такой вариант рассматривается… Таким образом, мы либо спасём его полностью, вернув обратно, в реальность, либо избавим от мучения тоской и от мытарств, и он перестанет разрываться между двух огней.

– Огонь – это полезно для здоровья, – сказал Батон и засунул в рот остатки маленького для него батончика.

– И он не сможет к нам являться, если что… А то пугает!

– А если правда он явится и утянет к себе?

– Он может. А так, мы либо его изолируем там, либо вернём сюда.

– Угу.

Калач вжал в пол педаль тормоза – завыли, заныли покрышки, машина пошла юзом. Батон был не пристёгнут и не готов к таким действиям Калача. Его швырнуло вперёд. Он больно ударился о торпедо.

– Ты чо? – возопил он. – Офонарел?

– Держись.

– Поздно!

– Ещё нет.

Калач заломил руль, разворачивая машину.

– Бери канистру, а я пока достану пистоль – немного постращаем, – распорядился Калач, выбравшись на стоянку «Кольчуги». Машину он не заглушил и поставил так, что бы можно было быстро выскочить на шоссе и затеряться в потоке машин.

Заглянув в окна первого этажа, убедившись, что никого нет, Батон, с высунутым от усердия языком, стал заботливо окроплять здание бензином. Потом они вошли в заднюю дверь и в одной из центральных комнат второго этажа нашли шесть человек – тех, кого они оставили с полчаса назад, и непонятно для чего откуда-то взявшуюся девушку.

– Здрасти вам наше, господа хорошие, это опять мы! – сказал Калач, прерывая их беседу.

Он держал перед собой пистолет, поэтому чувствовал себя в родной стихии.

– Попрошу всех на выход. Мы всё обдумали и порешили обо всём без вас, так что не обессудьте.

– Но… эээ… мы… вы… я… не…

– Не надо разговоров, – сказал Калач и прошёл к окну. Он развернулся и начал напирать, вытесняя людей из комнаты. – Вы, наверное, заметили в моих ручонках небезынтересную игрушку. Так вот, господа, она, да будет вам известно, может стрелять. И всё пульками, пульками. Такими, знаете ли, железячками. Летят они быстро, далеко. Выходим, господа, выходим. Спокойно доходим до лестницы, спускаемся и идём на улицу. Если не будете артачиться, всё обойдётся, никто не пострадает, всё-таки как-никак мы не варвары или какие-нибудь тамагочи с рожками да ножками, правда?

– Тамагочи, – усмехнулся Батон, стоя у двери в комнату с канистрой, от которой на всё здание разило бензином – все поняли, что именно задумали пацаны.

Чвакошвили было вскинулся, чтобы оспорить преднамеренное уничтожение его недвижимого имущества, но Егор с Кокошкиным грубо взяли его под руки, цыкнули на него и увлекли из комнаты.

– Тамагочи-гучи-тучи, тра-ля-ля и бру-ля-ля, – приговаривал Батон, поливая комнату бензином.

Батон посетил ещё четыре комнаты, окропил коридор, спускаясь – лестницу, обошёл ресторанный зал, в котором стулья были задвинуты под столики, не забыл о кухне и о спальном помещении хозяев, всюду оставляя соединительный шнур из бензиновой дорожки.

Пятеро мужчин и одна женщина стояли кучкой в десяти шагах от двери кухни позади здания. Калач стоял в стороне, с пистолетом.

– Готово, – отрапортовал Батон, присоединяясь к зевакам, и широко улыбнулся им.

– Молодец, чёртова скотина, – прошипел Чвакошвили.

Кокошкин одёрнул его за рукав. А Батон ещё раз улыбнулся – теперь специально для хозяина превосходного заведения.

Калач достал сигарету, коробок спичек, приблизился к заднему крылечку, закурил… и обронил спичку – огонь побежал внутрь здания.

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, Калач с Батоном удалились, оставив посторонних для них людей созерцать пожар.

На прощание, прежде чем сесть в машину, Батон зажёг спичку и кинул её на парадное крыльцо «Кольчуги», и округа довольно быстро озарилась колеблющимся светом и наполнилась дымом и гулким шумом с треском и хлопками.

Через полчаса, когда появились пожарные и полиция, из ближайшего селения уже подоспело изрядное количество любопытных, а вдоль шоссе стояла вереница машин. Кроме Лизы не было никого из бывших при начале пожара: они, страшась объяснений с властями, разъехались, – чем бы они объяснили своё заблаговременное прибытие, как оправдались, если бы их обвинили в умышленном поджоге, смогли бы не выдать тех, кто не пожелал остаться? С пожарища бежал даже Чвакошвили, намереваясь благополучно объявиться позднее в качестве ни о чём не ведавшего, до крайности горюющего пострадавшего, а не причастного к поджогу лица. У четы Чвакошвили не осталось никакой собственности, только старенький фургон Фольксваген Транспортёр.

Затерявшись в толпе, Лиза смотрела на рухнувшее, догорающее здание, над которым зачем-то продолжали суетиться пожарные.

«Кольчуги» больше не было.

Не было пристанища для её бедного Руслана.

Появится ли он теперь? Где ему ступить на землю, где приклонить голову в тот момент, когда он выскочит из своего тихого, тоскливого кошмара?

Три месяца тому назад, когда она впервые одна, без сопровождения и опеки отца Руслана, приехала в «Кольчугу», она настолько глубоко погрузилась в горе, убиваясь о потерянном любимом человеке, что в одну ветряную холодную ночь, лёжа в снятой для ночлега комнате без сна, в слезах, уперев в потолок глаза, услышала она шелест листвы и увидела осенний пейзаж. И было это настолько реально, но в то же время настолько же невероятно, что она подумала о неисчерпаемом горе, вынудившим-таки сознание слепить этот чудесный успокоительный мирок, где, может быть, бродит её Руслан. Лиза не заметила, как кровать превратилась в кучу опавших листьев, что собрал ветер возле кустарника на краю поля. Она поднялась. Вокруг был мир, окутанный осенним очарованием. А вдалеке стоял человек. Она пошла по краю поля, увязая в сырой почве. Человек был мужчиной. Он был возле малорослого осинника. Деревья, укрытые жёлто-зелёными шапками, роняли на него редкий кружащий лист. Его фигура казалась знакомой. Да! Ошибки не может случиться. Это – Руслан. Её Руслан. Человек, которого она больше года безуспешно искала и ждала. Ждала и искала. Но он не возвращался и его нигде не было. Бедная, бедная Лиза! Как тяжело ей было ждать, как трудно было ненароком вызвать тот край, ту сторону, куда ушёл её любимый, и как не просто ей будет покинуть, навсегда оставить это грустное, но прекрасное место. Оставить, несмотря на то, что там будет её Руслан. Но она была обязана вернуться, потому что у неё был сын – грудничок, нуждающийся в её опеке. Его сын. Дитя, вынашиваемое долгих девять месяцев. Она чуточку не успела рассказать Руслану об этом радостном для неё происшествии. Она опоздала самую малость. Руслан исчез, не услышав важной новости, способной, быть может, перевернуть его жизнь, наполнить её значимостью и уберечь от непоправимого шага – от тяги к чему-то томительно-тоскливому, от бега от бессмысленности, от страхов, от всего, что его мучило. Руслан пропал. Но Лиза не осталась одна. Отец и мать Руслана приняли её как родную дочь. Они холили, лелеяли, оберегали и пестовали её и их – Лизы и их Руслана – дитё, родную кровинку, неведомо для чего покинутую отцом Русланом Леопольдовичем Покрутой-Половцевым двадцати восьми лет отроду.

Леопольд Сёменович неоднократно выезжал на место пропажи сына. А Лиза, беременная Лиза, скорбящая и верящая в лучшее, порывалась последовать за ним. Но её не пускали, оберегая от лишних волнений. При ней неотлучно была мать Руслана, – а когда мог, опекал её, как родную дочь, Леопольд Семёнович. Но Лиза требовала, умоляла допустить её поближе к Руслану. Видя её муки, сдались, поддались, позволили родители Руслана отправиться Лизе в дальнюю дорогу. И Лиза успокоилась.

Впоследствии она неоднократно приезжала в «Кольчугу» вместе с Леопольдом Семёновичем и сидела в ней часами: иногда вместе с Леопольдом Семёновичем, иногда одна, изгоняя его, чтобы он не отвлекал своими навязчивыми и излишними попытками успокоить её, не раздражал бы ласками и страдающим взглядом. Лиза прекратила поездки за три месяца до родов – больше её не пускали, страшась неблагополучного течения беременности. Она подчинилась. Ведь ребёнок – это всё, что осталось от него. От её Руслана. Лишь через месяц после родов она вернулась в «Кольчугу», и познала она тогда колдовскую свежесть шелеста вечной осени…